Бахты-Гирей: фронтирные элиты в противодействии стабилизации границ Российской и Османской империй в первой трети ХVIII в.

В.В. Грибовский, Д.В. Сень
Бахты-Гирей: фронтирные элиты в противодействии стабилизации границ Российской и Османской империй в первой трети ХVIII в.

Відомості про авторів:

Грибовський Владислав Володимирович, кандидат історичних наук, виконавчий директор Інституту суспільних досліджень, м. Днепропетровск.E-mail: nuradyn@ukr.net

Сень Дмитро Володимирович, кандидат історичних наук, доцент кафедри спеціальних історичних дисциплін і документознавства Південного федерального університету, м. Ростов-на-Дону.E-mail: dsen1974@mail.ru

УДК 94(477.7) 325 (=16 2.1=512.145) “1700/1800”
В.В. Грибовский, Д.В. Сень

Бахты-Гирей: фронтирные элиты в противодействии стабилизации границ Российской и Османской империй в первой трети ХVIII в.

У статті розглядається діяльність кубанського сераскера Бахти-Гірея як одного з найвпливовіших представників фронтирних еліт, котрі протидіяли процесові стабілізації кордонів Російської та Османської імперій у першій третині ХVIII ст. Ключові слова: фронтир, Кримське ханство, Кубань, ногайці, калмики, запорозьке козацтво.

В статье рассматривается деятельность кубанского сераскера Бахты-Гирея как одного из влиятельнейших представителей фронтирных элит, противодействовавших процессу стабилизации границ Российской и Османской империй в первой трети ХVIII в. Ключевые слова: фронтир, Крымское ханство, Кубань, ногайцы, калмыки, запорожское казачество.

The article examines Kuban serasker Bakhty-Giray’s activity as one of the most influential frontier elites, who was counteracting the process of stabilizing of scopes among the Russian and Ottoman empires in first third of ХVIII century. Keywords: Frontier, Crimean khanate, Kuban region, Noghayans, Kalmucks, Zaporozhian Cossacks.

В условиях современного развития гуманитарного знания исследование фронтирных пространств и разработка нового инструментария для их изучения позволила выйти на новый уровень понимания процессов, разворачивавшихся на степном пограничье Российской и Османской империй на протяжении ХVIII в.1 Особое место в этом тематическом комплексе занимает пограничье Крымского ханства, в его польском, запорожском, донском и кавказском сегментах, а также элиты Крымского ханства, входившие в то или иное взаимоотношение с элитами локальных обществ, находящихся по ту сторону границы.

Крымское ханство на протяжении веков оказывало мощное влияние на восточноевропейский регион, а порой даже и Османскую империю. В науке не прекращаются споры о степени самостоятельности внешней политики Крыма; можно говорить о существовании здесь двух основных традиций. Первая восходит к трудам В.Д. Смирнова2, утверждавшего о существовании полной зависимости Бахчисарая от Стамбула, другая — к исследованиям А.А. Новосельского, выделившего в политике ханства «две тенденции: одну, связанную, с выполнением вассальных обязательств перед Портой, другую, вытекавшую из стремления крымских феодалов противопоставить себя Турции, стать на путь самостоятельной политики и даже борьбы с Османской империей»3.

Конструктивная дискуссия вокруг дилеммы о полу-самостоятельности или полной несамостоятельности Крымского ханства вряд ли возможна, поскольку в свете современных научных знаний отчетливо видно как плотное включение государства Гиреев в Pax Ottomanica, так и наличие центробежного потенциала в Крыму, опирающегося на политическое наследие Чингизидов. Исследование механизмов реализации внутренней и внешней политики Крымского ханства невозможно без обращения к истории формирования его элит, оседавших не только в Крыму, но и на Кубани, этой важной и проблемной части владений Гиреев. Отдельные опыты обращения в к этой проблематике уже имеются4, причем «крымским элитам» специалисты уделяли гораздо больше внимания. К изучению влияния региональных представителей фамилии Гиреев (в т. ч. и глав региональной власти — сераскеров) на политическую жизнь ханства ученые приступают лишь в последние годы 5.

Между тем, именно эти представители династии Гиреев часто оказывались возмутителями спокойствия в ханстве, пытались самостоятельно вершить политику в регионе, позволяли себе не подчиняться приказам из Бахчисарая и периодически вступали в конфронтацию с правящими ханами. С одной стороны, такие конфликты порождали сложности внутриклановых отношений между Гиреями. С другой, в них втягивались другие а́кторы: Россия, Османская империя, Калмыцкое ханство, Кабарда, черкесы, казаки. Для всестороннего исследования процессов внутри- и внешнеполитического характера в Крыму необходимо, таким образом, изучать расстановку сил в ханстве, зачастую представлявшую собой более сложную конфигурацию, нежели противостояние в формате правящие ханы versus родовая знать (Ширины etc). При этом сам В.Д. Смирнов писал о том, «что и без того сложные условия сохранения за собою власти… ханами еще более усложнялись такими неровными и фальшивыми отношениями их к подвластным им народам, обитавшим вне Крымского полуострова. А все вместе взятое — не вполне выясненные географические и политические отношения ханства к Порте, беспокойный и строптивый дух татарских мурз и вообще ногайского населения, ненадежность подданства черкесских племен — представляло мудреную задачу для хана, которому надо было согласовать все эти разнородные элементы, чтобы сохранить равновесие собственного положения»6.

При изучении политики Крымского ханства авторы считают возможным отказаться от взгляда, согласно которому ее главные характеристики почти неизбежно трактуются сквозь призму истории Османской империи. Такая точка зрения постоянно присутствует на страницах классической работы В.Д. Смирнова. Так, например: «Со смертью Селим-Герай хана (в 1704 г. — Авторы) можно считать окончившимся еще один период в истории… ханства. Целых два столетия прошли в жизни этого татарского государства совершенно даром (выделено нами. – Авторы): служа интересам … Порты без видимой выгоды для своей собственной страны, вассальные … ханы убивали все силы своего народа на беспрерывные войны в политических видах Турции…»7. Напротив, в ханстве развивается искусство, архитектура, собственная практика историописания, а местные элиты испытывают воздействие не только мусульманской культуры Османской империи, но и модернизационных тенденций Западной Европы, в т. ч. Франции8. Остаются нерешенными в полной мере такие вопросы как претензии Крыма на наследие Джучидов, конфессиональная политика Гиреев и судьбы христианства (старообрядчества) на территории ханства, история славян в Крыму и на Кубани, включая модернизацию взглядов ханов на «казачий вопрос» и казаков как своих возможных подданных9. Не получила пока должного развития такая тема как «женщины дома Гиреев»; история социоэтнической группы хануко и связей Крымского ханства с Кавказом, наконец, тема «человека второго плана в истории» (к числу которых мы относим султана Бахты-Гирея) и антропологического взгляда на феномен историй Крымского ханства.

Один из перспективных подходов, позволяющих учитывать логику поведения (в т.ч. субъективную логику) самых различных участников политических и иных процессов на территории Крымского ханства — это ситуационный подход, предполагающий отказ от концентрации на каком-то одном участнике (династии Гиреев как абстрактной целостности) и смещение фокуса «с акторов (т.е. участников событий; не путать с иной семантику слова в украинском языке. — Авторы) как таковых именно на процесс их взаимодействия и выявления … их поведения и реакций на обстоятельства и действия других акторов.. Появляется возможность увидеть разные “правды” разных акторов и групп»10. «Кубанские Гиреи» и «Гиреи без трона» в этом отношении — замечательный объект для актуального исследования.

Не менее актуальная проблема истории Крымского ханства связана с изучением географии Большой границы («Великий кордон» украинской историографии) и фронтирных сообществ Восточной Европы. Исследование Большой Границы сравнительно недавно стало находить очертания своей предметной области и выделило доступные (в виду наличной источниковой базы и актуализированного круга смежных вопросов) для проработки сегменты. Но даже фрагментарное освещение истории фронтирных образований дало основание для вполне убедительной констатации самостоятельной модели поведения их элит, имеющей внутреннюю логику и мотивацию, не всегда совпадающую с логикой и мотивацией элит гинтерланда, т.е. территории, непосредственно контролируемой центральной властью, по отношению к которой фронтир выступал отдаленной и слабо управляемой периферией. Более того, возникли основания для утверждений о том, что фронтирные общества выступают не только объектом, находящимся в том или ином подчинении у центральной власти, но и субъектом, существенно корректирующим политику своего сюзерена.

В начале ХVIII в. Россия и Османская империя предприняли первую попытку разграничения своих владений в северо-причерноморском и западно-кавказском регионах, а в соответствии с этим — провести четкое обозначение границ, обеспечить их неприкосновенность и привести поведение пограничных обществ в соответствие с новой моделью отношений между империями. Это явилось следствием изменения баланса сил в Центрально-Восточной Европе, обусловленного общим спадом военно-политической активности Османской империи, неуклонно падающим суверенитетом Речи Посполитой и усилением России. Изменилась пограничная политика Османской империи, произошел радикальный переход от освященной джихадом экспансии к оборонительной стратегии. Содержанием новой политики Порты стало строительство пограничных крепостей, переговорные процессы и четко установленные границы11. После заключения Карловицкого мира 1699 г., санкционировавшего первые территориальные потери Турции, Крым оказался в большей зависимости от турецкой власти «в деле сохранения своей территориальной целостности, что дало Блистательной Порте большие возможности для вмешательства во внутренние дела ханства»12. Рубеж XVII–XVIII вв. стал переломным этапом в истории Крымского ханства, временем тревожных перемен. Недаром крупнейший историк Крымского ханства В.Д. Смирнов увязал последнее правление прославившегося своими победами хана Селим-Гирея (1703–1704 гг.) с началом длительного упадка крымско-татарского государства13.

Порта все чаше смиряла «воинственные порывы» своих подданных; после Бахчисарайского договора (1681 г.) турки-османы оттеснили ханство от решения вопросов, связанных с Москвой14. Действия султанского Дивана по реализации Константинопольского договора 1700 г. (в числе прочих решений ограничивавшие татарские набеги на российские территории и ликвидировавшего «поминки») вызвали серьезные возражения в Крыму, выразившиеся в мятеже хана Девлет-Гирея II15, сосланного затем на о. Родос. На состояние непростых отношений между сюзереном и вассалом влияли и другие участники: например Речь Посполитая в 1684 г. даже предложила Крыму отделиться от Порты16. Примерно в это же время Бахчисарай начинает терять свои позиции среди ногайцев Буджака и Аккермана, недовольных свертыванием набегов. Более того, как замечает С.Ф. Орешкова, «Правобережная Украина, фактически уступленная тогда Османской империи и Польшей, и Россией, была отдана в управление не крымскому хану, а молдавскому господарю»17. На наш взгляд, тенденция к усилению контроля Стамбула над Бахчисараем усугубилась в начале ХVIII в., когда, в связи с усилением России, Восточная Европа стала занимать гораздо большее место во внешней политике Османской империи. Стремительное ослабление Польши лишало смысла дальнейшее сохранение стратегии выравнивания баланса сил, которой на протяжении нескольких столетий придерживалось Крымское ханство и Османская империя. Поэтому Порта отказалась от традиционного посредничества Крыма в восточноевропейских делах и начала напрямую взаимодействовать с крепнущим Российским государством, пытаясь поддерживать ослабевающий суверенитет Польши18.

Константинопольский мирный договор 1700 г. обозначил становление новой модели отношений России и Османской империи. Его 5-я статья засвидетельствовала стремление обеих сторон устранить напряженность в пограничной зоне, 8-я статья предусматривала наказания за «набеги и неприятельства», самовольно осуществленные подданными обеих держав. Решение пограничных споров вменялось в обязанность «на рубежах сущим губернаторам и крымским ханам и калгам и нарадынам и иным салтанам». Отдельно оговаривалось, чтобы «татарские народы и орды… Оттоманскому государству повиновались и покорялись сим статьям мирным, с совершенным и непорушным хранением»19. Наряду с этим, аннулировались основания для притязаний Крымского ханства на суверенитет над русскими и украинскими землями, руководствуясь которыми Крым требовал выплаты дани и осуществлял набеги. Порта, тем самым, вывела российские и польские дела из числа прерогатив крымских ханов и установила прямые (без крымского посредничества) отношения с русским и польским правительствами20. Другим важным нововведением стала демаркация границы и ее обозначение «явными знаками». В октябре 1704 г. произошло разграничение земель в Прикубанье по р. Ея и в районе Азова; год спустя российско-турецкая комиссия проложила пограничную линию в среднем течении Южного Буга до правого берега Днепра, а также на левобережье Днепра21. Прямым следствием стабилизации границ стала фиксация подданства причерноморских и поволжских ногайцев. Кочевники были лишены возможности осуществлять самовольные миграции и спонтанно менять подданство; отныне обе империи обязались не принимать подданных одной из договорных сторон. На этом основании в 1701 г. украинский гетман И. Мазепа отказался содействовать в предоставлении русского подданства буджацким ногайцам, восставшим против Крыма. Мотивация была следующая: «у великого государя с султаном турецким и ханом крымским постановлен мир… и им (т.е. буджаковцам, – Авторы) следовало предлагать о подданстве в военное время»22.

Граница между Российским государством и Османской империей, представлявшая собой на протяжении предыдущих столетий многослойный, растянутый на сотни километров в ширину и населенный разноэтничным конгломератом буфер-фронтир, в начале ХVIII в. приобрела очертания линейности: четкую маркировку, упорядоченное подданство пограничного населения и юридическую регламентацию его поведения, закрепленную как во внутренних актах обеих империй, так и в принятых ими договорных обязательствах по отношению к другим государствам. Тем самым, по, терминологии Д. Замятина, происходит переструктурирование границ азиатского типа (понимаемого как большая барьерная территория, полоса между государствами, слагающаяся со сплетения разнородных, остаточных местных и региональных властных, структур, огромная геополитическая чересполосица23) в границы европейского типа, регулируемых международными нормативно-правовыми актами.

Именно в этот момент население степного порубежья, находящееся по обе стороны Большой Границы, практически впервые осознало близость своих целей. Союзы фронтирных обществ распространяются на немыслимую ранее территорию. Возникают более чем ситуативные альянсы между аристократическими группировками Крымского и Калмыцкого ханств, родовой знатью ногайских орд и адыго-черкесскими потестарными образованиями, включавшие в свою орбиту казачьи сообщества — украинских гетманских, запорожских и некрасовских казаков, и даже такие далеко отстоящие от фронтира политические формации, как польская группировка С. Лещинского и шведские войска Карла ХII. Авторы включают проблематику статьи в контекст еще одной важной проблемы — о механизмах управления «окраинными владениями» в Крымском ханстве24. Речь идет о мало разработанной в науке проблеме — каким образом местные элиты влияли на межгосударственные отношения, в частности — на процесс управления Российской и Османской империями своими новыми границами. В научной литературе представлены отдельные попытки рассмотрения обозначенного круга вопросов, в частности об отношении крымских25, калмыцких26, ногайских27 элит, запорожских28 и гетманских казаков к стабилизации русско-турецкой границы. Интересы этих столь разнородных сил совпали, как минимум, в одном очень конкретном пункте: в их общей обеспокоенности усилением российской экспансии, охватившей, в частности, степную периферию. Кроме того, фронтирные общества не могли согласиться с намерением Османов оградиться стабильной границей от европейских соседей и сосредоточиться на решении внутренних проблем своего пораженного кризисом государства. Но при этом остается почти неисследованным вопрос о месте в этой сложной комбинации кубанского султана Бахты-Гирея, игравшего в ней далеко не последнюю роль. В данной статье авторы видят своей задачей освещение этой малоизученной проблемы, концентрируя внимание на выяснении масштабов, ресурсов, социальной базы и мотивации деятельности этого представителя династии Гиреев.

Бахты-Гирей упоминается в большинстве крупных исследований по истории Крымского ханства XVIII в.29 Но, зачастую, он рассматривается как мятежник, который своей якобы хаотической активностью создавал неудобства для своих сюзеренов, пользуясь удаленностью кубанского региона от Стамбула и Бахчисарая. Пока недоказанным, хотя заслуживающим отдельного изучения, является вопрос о претензиях Бахты-Гирея на ханский престол30. Отсутствие должного внимания большинства специалистов к причинам, вызвавших усиление Бахты-Гирея, породило, среди прочего, путаницу в определении его статуса, ученые называют его то нурадыном (нуреддин), то сераскером31. Заслуживает внимания вывод О.Г. Санина, который пишет, что вокруг Бахты-Гирея группировались многие татарские мурзы, сторонники разрыва мирных отношений с Россией и продолжения политики военных набегов32. Можно согласиться с новаторским суждением В.В. Батырова о том, что при рассмотрении личности Бахты-Гирея и создаваемых им политических «альянсов» необходимо учитывать значение символических оценок этого человека, даваемых ему современниками. А они порой были весьма высоки, например, со стороны калмыков33.

Достаточно даже беглого ознакомления с источниками, чтобы убедиться, насколько сильно влиял Бахты-Гирей на отношения России и Османской империи во втором и третьем десятилетиях ХVIII в.; то или иное действие, предпринятое им, имело для обеих империй непредсказуемые, часто — нежелательные последствия, которые могли возникнуть на любом участке границ — от Северного Кавказа до центральных районов Украины. Комплекс мер, предпринимаемых российским правительством для противодействия Бахты-Гирею, охватывал все порубежье — от Киевской до Астраханской губерний. Точно также Стамбул и Бахчисарай блокировали активизацию деятельности Бахты-Гирея как непосредственно на Прикубанье, так и в отдаленном от этого региона Буджаке. Россия и Османская империя обнаружили общую заинтересованность в нейтрализации кубанского «смутьяна». Выступив как дестабилизатор ситуации на северокавказском порубежье (или территории Кавказского узла — по терминологии А. Рибера34), этот представитель династии Гиреев был крайне опасен как самостоятельный игрок, выдвинувшийся на волне созревшего в Крымском ханстве недовольства стабилизацией русско-турецкой границы. Бахты-Гирей выстраивал свою систему сдержек и противовесов среди фронтирных элит, мало соотнося свои действия с целями османских и крымских правителей.

Османские султаны в целом были последовательны в выполнении взятых на себя обязательств запретить татарские набеги на российские владения и обязывали крымских ханов наказывать своих подданных за попытки их продолжения. Но одного лишь султанских запретов и дипломатических демаршей русского правительства не было достаточно для демонтажа многовековой практики, существовавшей на степном порубежье. Империи начинают договариваться с фронтирными элитами. Весной 1706 г. в Азове состоялась комиссия по рассмотрению вопроса о нападениях кубанских ногайцев на российских территорий35. В апреле того же года в османской крепости Ачуев российские представители во главе с К. Рудеевым подписали соглашение с ачуевским пашей и кубанскими мурзами о прекращении набегов. Примечательной деталью этого соглашения было требование, предусматривавшее компенсацию, которую должна выплатить виновная сторона за каждого взятого пленного (ясыря) или угнанную лошадь и др. в 20-кратном размере36. Но население степного порубежья, естественно, не могло перестроиться столь решительными темпами, как того требовали империи. Зрело недовольство действиями русского правительства на Запорожье и на Дону; соответственно, новый курс Порты вызвал неприятие у османских и крымских подданных, которые так или иначе были причастны к набегам и работорговли, начиная от ногайцев, крымских мурз и заканчивая турецкими янычарами.

Продолжение на страницах
http://uaterra.in.ua/?p=298

http://uaterra.in.ua/?p=297

http://uaterra.in.ua/?p=296

1 Каппелер А. Южный и восточный фронтир России в XVI–XVIII веках // Ab imperio. — 2003. — №1; Boeck B.J. Shifting Boundaries on the Don Steppe Frontier: Cossacks, Empires and Nomads to 1739: Thesis of Doctor of Philosophy in history Harvard University, Cambridge, Massachusetts, 2002; Rieber A. Frontiers In History // International Encyclopedia of the Social Sciences. — Oxford, 2001; Barret Th. M. At the Edge of Empire. The Terek Cossacks and the North Caucasus Frontier, 1700–1860. — Boulder, 1999; Frontiers In Question. Eurasian Borderlands. 1700–1700 / Ed. by D. Power, N.L. — Standen, 1999.

2 Смирнов В.Д. Крымское ханство под верховенством Оттоманской Порты / Отв. ред. С.Ф. Орешкова. — М., 2005. В 2-х тт.

3 Греков И.Б. К вопросу о характере политического сотрудничества Османской империи и Крымского ханства в Восточной Европе в XVI–XVII вв. (по данным Э. Челеби) // Россия, Польша и Причерноморье в XV–XVIII вв. М., 1979. — С.302.

4 Inalcik H. The Khan and the Tribal Aristocracy: the Crimean Khanate under Sahib Giray I // Harvard Ukrainian Studies. — 1981. — №10. — P. 445–466; Veinstein G. La revolte des mirsa tatars contre le khan. 1724–1725 // Cahiers du monde кusse et sovietique. — Sorbonne, 1971. — Vol. 12. — Num. 3. — P. 327–338.

5 Батыров В.В. Кубанский правитель Бахты-Гирей Салтан во взаимоотношениях с Калмыцким и Крымским ханствами // Сарепта: Историко-этнографический вестник. — Волгоград, 2006; Тепкеев В.Т. Калмыцко-крымские отношения в период с 1710 по 1715 гг. // Итоги XXXVII Международного конгресса востоковедов (ICANAS-2004) и перспективы развития востоковедения в астраханском крае: Расширенное заседание Совета по научной работе Астраханской областной б-ки им. Н. К. Крупской 27 сентября 2004 г. — Астраханское востоковедение / Отв. ред. А.Н. Родин. — Астрахань, 2006. — Вып. 1;Грибовский В. В. Управление ногайцами Северного Причерноморья в Крымском ханстве (40–60-е годы XVIII в.) // Тюркологический сборник. 2007-2008. История и культура тюркских народов России и сопредельных стран / Институт восточных рукописей РАН — М.: Восточная литература, 2009. — С. 67–97.

6 Смирнов В. Д. Крымское ханство под верховенством Оттоманской Порты до начала XVIII века. — М., 2005. — С.271.

7 Там же. — С. 494.

8 Якобсон А.Л. Средневековый Крым. Очерки истории и истории материальной культуры. — М., 1964. — С.139–149.

9 Освещение ряда сюжетов см: Бережков М. Русские пленники и невольники в Крыму / М. Бережков // Труды VI археологического съезда в Одессе (1884 г.). — Одесса, 1888. — Т. 2; Боук Б. М. К истории первого Кубанского казачьего войска: поиски убежища на Северном Кавказе // Восток. — 2001. — №4; Мiльчев В. Вiйсько Запорозьке Низове пiд кримською протекциєю // Iстория українського козацтва. Нариси у двух томах / Вiдповiд. ред. В.А. Смолiй. — Київ, 2006. — Т.1; Сень Д.В. Крымское ханство и казачество в последней четверти XVII — начале XVIII века: отношения в контексте международной политики (на примере донских и запорожских казаков) // 350-lecie unii hadziackiej (1658–2008) / Pod. red. Teresy Chynczewskiey-Hennel, Piotra Krolla i Miroslawa Nagielskiego. — Warszawa, 2008; он же. Казачество Дона и Северо-Западного Кавказа в отношениях с мусульманскими государствами Причерноморья (вторая половина XVII в. — начало XVIII в.). — Ростов на/Д., 2009.

10 Миллер А. И. Империя Романовых и национализм: Эссе по методологии исторического исследования. — М., 2006. — С.29.

11 Рибер А. Сравнивая континентальные империи // Российская империя в сравнительной перспективе: Сб. ст. / Под ред. А.И. Миллера. — М., 2004. — С. 58.

12 Сомель С. А. Османская империя: местные элиты и механизмы их интеграции Российская империя в сравнительной перспективе: Сб. ст. / Под. ред. А.И. Миллера. — М., 2004. — С. 185.

13 Смирнов В. Д. Крымское ханство под верховенством Оттоманской Порты до начала XVIII века. — М., 2005. — С. 491, 496.

14 См. важное в этом отношении мнение Г. А. Санина о недостаточном внимании специалистов к изучению вопроса о попытках Крымского ханства добиться большей самостоятельности от Порты в XVII в. Впрочем, от более решительных оценок в поле соответствующей дискуссии историк воздержался (Санин Г. А. Некоторые проблемы истории Крымского ханства в XVII в. // Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии. — Симферополь, 1993. — Вып. III. — С. 225–227).

15 Санин О. Г. Антисултанская борьба в Крыму в начале XVIII в. и ее влияние на русско-крымские отношения // Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии. — Симферополь, 1993. — Вып. III. — С.275–279.

16 Артамонов В. А. Очаги военной силы украинского народа в конце XVI — начале XVIII в. // Белоруссия и Украина: История и культура. Ежегодник 2003. — М., 2003. — С.65.

17 Орешкова С. Ф. Османская империя и Россия в свете их геополитического разграничения // Вопросы истории. — 2005. — № 3. — С. 37.

18 Геровский Ю. Отношение Польши к Турции и Крыму в период персональной унии с Саксонией // Россия, Польша и Причерноморье в XV — начале XVIII вв.: Сб. ст. — М., 1979. С. 344–375.

19 Полное собрание законов Российской империи (далее — ПСЗ-1). — СПб., 1830. — Т. 4 (1700–1712 гг.). — С. 68–70.

20 Іналджик Г. Боротьба за Східно-Європейську імперію, 1400-1700 рр. Кримський ханат, Османи та піднесення Російської імперії // Кримські татари: історія і сучасність (до 50-річчя депортації кримськотатарського народу). Матеріали міжнародної наукової конференції (Київ, 13–14 травня 1994 р.). — К., 1995. — С. 128–129.

21 ПСЗ-1. — СПб., 1830. — Т 4 (1700–1712 гг.). — С. 324–325; Тепкеев В. Т. Калмыцко-крымские отношения в ХVIII веке (1700–1771 гг.): Дис. … канд. ист. наук. к.и.н. — М., 2005. — С. 31; Кордони Війська Запорозького та діяльність російсько-турецької межової комісії 1705 р. (за документами РДАДА) / Упор. В. Мільчев. — Запоріжжя, 2004. — С. 7–10.

22 Бантыш-Каменский Д. Н. История Малой России от водворения славян в сей стране до уничтожения гетманства. — К., 1993. — С. 356.

23 Замятин Д. Н. Русские в Центральной Азии во второй половине ХІХ века: стратегии репрезентации и интерпретации историко-географических образов границ // Восток. Афро-азиатские общества: история и современность. — М., 2002. — № 1. С. 53.

24 Грибовский В. В. Управление ногайцами Северного Причерноморья в Крымском ханстве (40–60-е годы XVIII в.) // Тюркологический сборник. — М., 2009. — С. 73–80.

25 Санин О. Г. Внутренняя борьба в Крыму 1700–1703 гг. и ее влияние на русско-крымские отношения // Проблемы истории Крыма: Тез. докл. научной конференции 23–28 сентября 1991 г. — Симферополь, 1991.

26 Тепкеев В. Т. Калмыцко-крымские отношения в ХVIII веке (1700–1771 гг.): Дис. … канд. ист. наук. к.и.н. — М., 2005; Его же. Калмыцко-крымские отношения в период с 1710 по 1715 гг. // Итоги XXXVII Международного конгресса востоковедов (ICANAS-2004) и перспективы развития востоковедения в астраханском крае: Расширенное заседание Совета по научной работе Астраханской областной б-ки им. Н. К. Крупской 27 сентября 2004 г. — Астраханское востоковедение / Отв. ред. А. Н. Родин. — Астрахань, 2006. — Вып. 1.

27 Грибовський В. Формування локальної групи причорноморських ногайців // Україна в Центрально-Східній Європі (з найдавніших часів до кінця ХVІІІ ст.). — К., 2004. — С. 279–306. Он же. Запорожці і ногайці в контексті Великого Кордону // Козацька спадщина. Альманах Нікопольського регіонального відділення Науково-дослідного інституту козацтва Інституту історії України НАН України. — Нікополь-Запоріжжя, 2005. — Вип. 1. — С. 95–131.

28 Станіславський В. В. Запорозька Січ у політичних відносинах з Кримським ханством (початок XVIII ст.) // Український історичний журнал. — 1998. — № 1. — С. 6–15.

29 Hammer J, von. Geschichte der Chane der Krim unter der osmanischen Herrschaft. — Vienne, 1856. — P. 197; Смирнов В. Д. Крымское ханство под верховенством Оттоманской Порты до начала XVIII века / Отв. ред. С. Ф. Орешкова. — М., 2005. — С. 44. В. Д. Смирнов, в частности, говорит о «шайке» Бахты-Гирея, изображая его изворотливым человеком, который «продолжал время от времени творить смуты, то делая вид покорности хану Крымскому, то соединяясь с калмыками, чтобы совершать насилия над мусульманскими обитателями кубанских поселений».

30 Михайлов А. А. Кабарда в военной истории России первой половины XVIII века // Канжальская битва и политическая история Кабарды первой половины XVIII века: Исследования и материалы / Отв. ред. Б.Х. Бгажноков. — Нальчик, 2008. — С. 61.

31 Цюрюмов А. В. Калмыцкое ханство в составе России: проблемы политических взаимоотношений. — Элиста, 2007. — С. 134, 138.

32 Санин О. Г. Отношения России и Украины с Крымским ханством в первой четверти XVIII века: Дис. … канд. ист. наук. — М., 1996. — С. 259.

33 Батыров В. В. Кубанский правитель Бахты-Гирей Салтан во взаимоотношениях с Калмыцким и Крымским ханствами // Сарепта: Историко-этнографический вестник. — Волгоград, 2006. — Вып. 2. — С. 43, 50.

34 Рибер А. Сравнивая континентальные империи // Российская империя в сравнительной перспективе: Сб. ст. / Под ред. А. И. Миллера. — М., 2004. — С. 56.

35 Орешкова С.Ф. Русско-турецкие отношения в начале XVIII века. — М., 1971. — С.36, 69.

36 Тепкеев В. Т. Калмыцко-крымские отношения… — С. 31.