Казачество Дона и Северо-Западного Кавказа в отношениях с мусульманскими государствами Причерноморья (вторая половина XVII в. – начало XVIII в.)

Сень Д.В.
Казачество Дона и Северо-Западного Кавказа в отношениях с мусульманскими государствами Причерноморья (вторая половина XVII в. – начало XVIII в.)

В монографии исследуются различные вопросы отношений казачьих сообществ Дона и Северо-Западного Кавказа (Кубани) с Крымским ханством и Османской империей. Проблема рассмотрена на фоне международного положения России и мусульманских государств Причерноморья. Особое внимание уделено причинам «сближения» донского казачества с Крымским ханством во 2-й половине XVII в. События «донского раскола» представлены в связи с процессами формирования казачества на Куме, Аграхани и Кубани. Впервые в науке история указанных групп показана в связи с прошлым Дона и Крымского ханства. Подробно анализируется роль выступления К. А. Булавина в пополнении рядов казачества Кубани. События доведены до 1708–1712 гг., периода адаптации на Кубани казаков И. Некрасова, активных участников Булавинского выступления.

Сень Д.В. Казачество Дона и Северо-Западного Кавказа в отношениях с мусульманскими государствами Причерноморья (вторая половина XVII в. – начало XVIII в.)
Сень Д.В.
Казачество Дона и Северо-Западного Кавказа в отношениях с мусульманскими государствами Причерноморья (вторая половина XVII в. – начало XVIII в.)

Книга адресована историкам, этнографам, востоковедам, краеведам, всем, кто интересуется историей и культурой казачества, Крымского ханства и Османской империи.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение…3

Глава 1. Донское казачество в отношениях с мусульманскими государствами Причерноморья во второй половине XVII в.: тенденции и практики

1.1. Донское казачество в отношениях с Крымским ханством и Османской империей: общая характеристика, тенденции развития в XVII в. …20

1.2. Международное положение Крымского ханства, Османской империи, Российского государства и донское казачество (1670-е–1680-е гг.)…67

Глава 2. Донское казачество в последней четверти XVII в.: жизненные стратегии в условиях «религиозной войны» и начального этапа освоения Кавказа

2.1. Донское казачество после церковного раскола: «религиозная война» и движение донских старообрядцев…118

2.2. Поражение старообрядческого движения на Дону и начальный этап освоения донскими казаками Кавказа (1680-е — 1690-е гг.). Социальная адаптация, внутригрупповые отношения…166

Глава 3. Казачество Северо-Западного Кавказа (Крымского ханства) в конце XVII в. — начале XVIII в.: становление и развитие, новые социальные практики

3.1. Казаки Крымского ханства: начальный этап складывания войсковой организации и освоения пространства (1690-е гг. — начало XVIII в.)…205

3.2. Движение К.А. Булавина на Дону и его роль в истории казачества Крымского ханства…247

3.3. Начальный этап социальной адаптации донских казаков на территории Кубани: роль крымско-османского государственного фактора…285

Заключение…319

Список использованных источников и литературы

Предисловие

Предлагая читателю эту книгу и предисловие к ней, автор хотел бы начать с того, чем ученые, как правило, заканчивают раздел «введения», либо «предисловия». А именно — начну со слов благодарности тем, кому я обязан мудрым сопровождением моей жизни в науке, изысканной помощью в оттачивании и «шлифовке» рыхловатого порой выражения на бумаге авторских замыслов и идей, вопросов и попыток ответа на них. Таких людей, конечно, много — их общий список существенно изменил бы структуру предисловия, которому автор отводит свое значение в общем повествовании. Впоследствии мне хотелось бы создать другой, отдельный труд, посвященный тому, как историк пишет книгу, почему он выбрал ту, а не иную тему, как он ее исследовал, какие мысли сопровождали его научный поиск. Наконец, хотелось бы рассказать о Контексте, сопровождавшем рождение Текста, включая размышления о роли местного научного сообщества, книжного пространства, тех дискурсов, в поле которых приходится жить и работать.

Изменить «принятую» в научном сообществе структуру предисловия автора побудили разные причины. Прежде всего — та степень приятного удивления и удовольствия от прочтения аналогичных текстов своих коллег. Один из самых удачных здесь опытов, считаю, предисловие к новой книге М. А. Рыбловой [1], крупного специалиста по истории культуры донского казачества. В ее тексте виден и Автор, и Антрополог, и Человек, позиция которых (!) по отношению к проблемам и находкам основного текста представлена и научно, и увлекательно (местами — эмоционально), и, наверно главное, честно. Полагаю, что такой путь — достойный образец для изучения трудов коллег и предшественников (следовательно — поиска оснований для дальнейшего поиска) как выражения процесса «творчества, в котором мышление и действие направлены на преобразование исходных материалов деятельности. Все они коррелируются целенаправленным замыслом» [2]. Попытаться понять замысел — значит тоже прочитать книгу, включить понятие «историографического факта» не в сухую схему создания интеллектуального продукта, а в процессы «информационной энергетики» [3] и содержание когнитивной истории.

Другая причина — сужение дистанции между «ремеслом историка» и современным политическим дискурсом. Здесь приведу мнение А.И. Миллера о том, что многие историки не находят адекватных форм для выражения своей гражданской ангажированности [4]. Вместо того, продолжает он, чтобы написать политический текст о «волнующих их современных политических вопросах, они пытаются таки или иначе реагировать на них в своих исторических сочинениях» [5]. Считаю поэтому, что чем чаще историк будет отдавать читателю и себе отчет в том, какой текст он пишет и в какой парадигме работает, тем больше будет у истории шансов сохраниться как науке. При этом автор не склонен забывать об участии интеллектуалов в рождении таких дискурсов, которые, в свою очередь, влияют на то, как пишется история, как думают историки [6]. Справедливо утверждение В. А. Шнирельмана о том, что историки разделяют «предубеждения и заблуждения, свойственные своей эпохе и своему социальному окружению, и это оказывает то или иное влияние на их профессиональную деятельность, начиная от выбора предмета исследования до интерпретации полученных данных» [7]. О том, что и как влияет на получение определенного опыта и результата интерпретации прошлого (существующего прежде всего в воображении историка) — и хотелось бы рассказать впоследствии, анализируя такую область научного знания как казаковедение. Пока все это — часть нереализованных замыслов автора.

Что касается людей, у которых автор обращению с источниками, отношению к прошлому как многообразию версий его интерпретации, то их действительно много. Перечислить всех их — задача не из простых; поэтому на примере некоторых из тех, кого я упомяну, пусть другие «читающие и внимающие» узнают и себя. С особой теплотой отмечаю чуткость по отношению к себе и корректное выражение научного авторитета ученых из Ростовского государственного (ныне — Южного федерального) университета. Это проф. Н. А. Мининков, проф. А. И. Агафонов, проф. В. Н. Королев (к сожалению, безвременно ушедший из жизни). Особые слова благодарности обращаю своему наставнику — Николаю Александровичу Мининкову, личное знакомство с которым состоялось более 10 лет назад. Тогда профессор составил мне честь, согласившись выступить оппонентом при защите кандидатской диссертации. Впоследствии судьбе было угодно, чтобы мои контакты с этим выдающимся ученым продолжились. Стиль общения, изысканные способы со стороны Николая Александровича подсказать еще одно (или даже два) направление поиска, вдумчивая ответственность при явном согласии с твоей точкой зрения, умение разглядеть в рабочей версии рациональное зерно, щедрость в открытии богатств личного архива и библиотеки — получая и впитывая такое общение, я многому учился и учусь у этого человека. Заслуга Н. А. Мининкова и в том, что своим авторитетом он поддержал такое «новое» направление в казаковедении, в русле которого, кажется, и написана настоящая книга.

Остались в памяти и разговоры с проф. И. О. Тюменцевым (Волгоград), острота мысли которого всегда настраивала на самое тщательное выстраивание системы аргументов. Не могу не вспомнить о таком эпизоде, когда по пути в Урюпинск на конференцию Игорь Олегович изящно и вместе с тем наукообразно (со ссылкой на свой опыт) рассказал о том состоянии, когда ученый понимает — время, опыт и еще какие-то особенные переживания позволяют говорить о возможном приращении его трудов докторским исследованием. Исключительно полезным и приятным полагаю считать свое научное общение с такими учеными Волгограда, Астрахани, Краснодара как М. А. Рыблова, Е. В. Кусаинова, О. В. Рвачева, А. В. Курышев, В. М. Викторин, Е. Ф. Кринко, Б. Е. Фролов. Круг добрых моих коллег и во многом единомышленников — широк. В Москве не обходилось без встреч и обсуждения некоторых сюжетов будущей книги с С. М. Маркедоновым, Н. Ю. Силаевым, В. М. Мухановым, М. В. Волхонским, В. А. Захаровым. Нередко случалось и так, что эти друзья и коллеги помогали подольше остаться в Москве, чтобы проводить сладостные дни поиска в архивах. Без такой помощи и таких дней эта книга получилась бы наверняка другой. (…)

Меня слушали, мне советовали и щедро делились своим опытом мои ученые друзья из Украины — кандидаты наук В. И. Мильчев, В. В. Грибовский, А. А. Пригарин, именами которых украинская историческая наука будет по праву долго еще гордиться. Наконец, еще о трех людях, имеющих прямое отношение к выходу книги в ее теперешнем виде, хотелось бы сказать отдельно. Слова отдельной признательности — за исключительную помощь в издании книги и живейшее участие в «ответвлении» моего научного пути, ориентированного на ростовскую школу историков — обращаю Николаю Алексеевичу Трапшу, декану исторического факультета ЮФУ, к.и.н. В магнетических условиях атмосферы истфака ЮФУ мы знакомились с ним несколько раз. Свою любопытную роль здесь сыграл «ростовский московский» историк С. М. Маркедонов. Н. А. Трапш был и остается не только умелым руководителем, но и действующим ученым, прошедшим школу проф. А. П. Пронштейна. В общении с Н.А. Трапшем обсуждались различные вопросы теории истории, истории народов Кавказа, о казаках которого — часть этой книги. Долгие годы дружбы и научного поиска связывают меня с В. И. Колесовым, блестящим ученым, зав. отделом этнографии КГИАМЗ им. Е. Д. Фелицына (Краснодар). Его критический ум, энциклопедизм, проявлявшиеся в долгих порой разговорах о науке, о казаках и пр. сюжетах, способствовали формированию моей научной концепции и более того — моих научных взглядов и гражданской позиции. Я благодарен также моему родному брату Андрею — чья поддержка (легче сказать — какой не было, чем перечислить — чем он помог за все годы) сыграла свою роль в том, что и сегодня я могу заниматься любимым делом — историей.

Предлагаемая книга продолжает цикл публикаций автора по изучению масштабной научной проблемы — «Каза­чество Дона и Северного Кавказа в отношениях с мусульманскими государствами Причерноморья» [8]. Обоснованию темы и ее научных проблем автор посвятил работы 1996–2009 гг. В настоящее время наше внимание сосредоточено на такой географии темы как Дон и Северный Кавказ. Хронологию «генеральной» темы в общем виде можно представить эпохой XVI–XIX вв. Нижняя граница основана, в частности, на появлении в истории («рождении») запорожских и донских казаков, а также первых основательных письменных свидетельств о них. Отныне казачество стало одним из факторов внешней и даже внутренней политики Османов и Гиреев. Верхняя граница может условно обозначена как первая четверть XIX в. — время окончательного крушения османского господства в Северном Причерноморье. Символом такого крушения вполне можно полагать падение османской Анапы в 1829 г. Однако вплоть до указанного времени Анапа, центр «закубанского фронтира» (по терминологии В. И. Колесова), оставалась мощным центром притяжения не только для черкесов (западных адыгов), но и для черноморских казаков.

В промежутке хронологии — целый спектр вопросов — от истории пограничных и торговых отношений донских, например, казаков, с османским Азовом, до содержания процессов создания при поддержке Гиреев и Османов новых казачьих войск (Кубанское ханское казачье войско). Справедливо мнение крупного ученого Б. Боука (США) о том, что «симбиоз между турками и славянами был ключевым элементом формирования ранних казачьих обществ» [9]. Кажется, данный тезис (успешно аргументированный в докторской диссертации Б. Боука) еще не исчерпал всех ресурсов для должной его поддержки и понимания в среде российских ученых-казаковедов. В принципе, со временем и такая хронология (равно как проблематика исследований) может быть расширена. Приведу такой пример: позже, уже в середине XIX в. султан Абдул-Меджид пойдет на реализацию еще одного масштабного «казачьего проекта» — путем создания Оттоманского казачьего войска. Ждут своего изучения и некоторые вопросы истории «задунайских» (турецких) запорожцев, несмотря на явные успехи в изучении темы специалистами Украины (А. Д. Бачинский, Е. А. Бачинская, В. И. Мильчев, С. Н. Каюк).

Перед исследователями стоит глобальная задача (дело реализации которой — главным образом — будущие исследования) по выявлению и типологизации практик отношений казаков с другими державами, а не только с Россией. В последнем случае важнейшее основание состоит даже не в том, что накоплен громадный объем историографического и исторического материала о содержании т.н. генерального» вектора в истории казачества. За многими (если не всеми) казачьими сообществами закрепилась номинация «российское казачество», «казачество России». Другие версии объяснения событиям из жизни казаков объявляются едва ли не маргинальными и «побочными» вариантами включения казачества в орбиту многогранного влияния Российского государства. Расширение проблемного поля темы — насущная задача казаковедения. Представляется крайне необходимым для понимания наблюдаемого явления во всей его полноте использовать в качестве «оптического прибора», обращен­ного в прошлое, не только «российское», но и «турецкое зеркало» — вероятно, вследствие чего казачья проблематика (конечно, главным образом применительно к событиям XVI в. — начала XIX в.) получит основания для самого перспек­тивного изучения. Для того, чтобы прийти к реализации общих усилий специалистов по перспективному изучению темы, потребуется, вероятно, достижение консенсуса по нескольким «краеугольным» проблемам общей истории казачества. Вероятно, потребуется обсуждение тезиса об уникальности казачества в отечественной и мировой истории. Кажется, что в такой формулировке он может быть поставлен под сомнение. Исторический материл показывает, что казачество не есть порождение исключительно российской истории; указанное явление было хорошо знакомо тюркскому миру и до того, как о нем «узнали» в русских источниках. Сообщества же, аналогичные казакам, также известны в мировой истории — это ускоки, граничары, гургхи и пр. Вопрос о «российском» векторе тех же донских казаков может быть существенно расширен путем постановки такой проблемы: всегда ли интересы донцов совпадали с интересами России? Ответ, как видится, будет отрицательным. В таком случае исследователь неизбежно покидает поле парадигмы о «российском казачестве» — перед ним открываются новые пути и перспективы изучения казачьих сообществ. Объектом исследования выступают сами казаки; на первый план выходит выявление «логики (в том числе субъективной логики) их поведения и реакций на обстоятельства и действия других акторов» [11]. Недавно одно из явлений поля таких вопросов — морскую войну донских казаков — комплексно исследовал в блестящей монографии В. Н. Королев.

Новизна даного исследования состоит в том, что впервые актуализирован и частично реализован системный подход по изучению тех групп казачества, история которых теснейшим образом переплелась не только с историей России, но и других государств — Крымского ханства и Османской империи. Речь идет не только о казаках-некрасовцах, о которых вспоминают чаше всего. Научная проблема видится автору более широкой, и хронология, и содержание которой неизбежно выходят за пределы «некрасовских сюжетов». Это было ясно уже тогда, когда автор работал над предыдущей монографией. Материал подсказывал, что прошлое этой группы — лишь фрагмент более общей картины многолетних и сложных контактов части «казачьего мира» с его, казалось бы, «извечными врагами» — Крымом и Османской империей. Случай некрасовцев — не уникальный и не единственный. Типологически указанная выше научная проблема выходит далеко за пределы социальной адаптации в Крыму нескольких сот казаков, участников Булавинского восстания.

Такие случаи имели место и до появления в истории указанной группы казаков, и после. Это можно говорить о донских казаках, казаках-запорожцах, казаках-черноморцах. Главное — отношение Гиреев и Османов к казакам как к возможным союзникам в борьбе с Россией и своим вероятным подданным никогда не оставалось неизменным. В XVII в. турки-османы даже готовились реализовать проект по привлечению донских казаков на султанскую службу. Казаки, представлявшие собой, пограничные сообщества, видели в Крыме и турках-османах не онтологических и абстрактных «врагов христианства», а разных людей и сообщества людей этих государств, соседей по границе и ее нарушению по обе стороны, соседей опасных и настроенных дружески, коварных и предлагавших им длительные неконфронтационные отношения. Точнее, нельзя говорить о существовании общей негативной позиции казаков (взятых в отдельности и вместе — по географическим названиям сообществ) в отношении к Крымскому ханству и Османской империи. Такой единой позиции никогда не существовало.

Примечательно, что появление в истории запорожского и донского казачества не ускользнуло, прежде всего, от восточных правителей, отразилось на страницах восточных источников [12]. На повестке дня, считаю, еще такой важный аспект темы как отражение прошлого казачества в документообороте Крыма и Османской империи. Недавно подобная мысль была четко высказана в новейшем издании по истории донского казачества [13]. Вряд ли ошибусь, если скажу, что вряд ли стоит ожидать новых находок в архивах РФ документальных комплексов по истории, скажем, донского казачества XVI–XVII вв. Зачастую фонды центральных и региональных архивов РФ не в состоянии документально отразить те события, которые хотя и происходили в одной и той же системе географических координат (например, на Северном Кавказе), но имели отношение к истории разных государств, документируясь по-разному и при этом, замечу, самыми различными, что называется, фондообразователями. Нельзя не отметить и того обстоятельства, что национальные архивохранилища не в состоянии объективно восполнить такие «лакуны» еще и потому, что государства прекращали порой дипломатические отношения. Случалось такое и в истории отношений России/Османской империи конца XVI в. — начала XVII в. Похожая ситуация повторилась позже: после событий, связанных с «азовским сидением», Москва не видела у себя османских дипломатов на протяжении 1650–1700 гг.

Не менее актуальна тема восточных источников для истории Кубани как части Северного Кавказа и Крымского ханства, а Дона как части Дикого Поля — регионов, населенных казаками, ногайцами — активными участниками межгосударственных отношений, такой, например, «оси», как Москва-Бахчисарай-Стамбул [14]. Между тем сведений о казаках из письменных источников русского происхождения, отложившихся в архиве Посольского приказа, явно не хватает для ответа на вопрос о происхождении казаков на Дону, особенностях их адаптации к новым условиям пребывания во фронтирном пространстве, «этническом» и конфессиональном составе и т.п. проблемам. Ситуация усугубляется тем, что, неравномерно сохранились документы Донских дел архива того же приказа — документы и копийные списки до 1614 г. в основном утрачены [15]. Не является также для специалистов секретом и отсутствие дел за ряд лет в таких принципиально важных фондах как Ногайские дела, Крымские дела. Применительно к перспективам источникового изучения истории донского казачества указанного периода можно выразиться тем более определенно, что нельзя абсолютизировать содержание тех же Донских дел, точнее, части документов, исходивших из казачьей среды и адресованных царю (царям) в расчете на получение максимальных преференций.

Говоря о значении изысканий в архивах сопредельных с Россией государств — прежде всего Турецкой Республики, подчеркну: аксиологический характер данного замечания уверенно подтверждается тем, что архив Крымского ханства почти не сохранился [16]. Его богатейшим, несомненно, собраниям, не повезло уже в ходе русско-турецкой войны 1735–1739 гг., когда столица ханства — Бахчисарай — был сожжен русскими войсками; серьезно пострадал тогда и архив, причем, как оказалось, такого рода утраты последними не стали. «Приятное» исключение являют здесь Казы-аскерские книги Крымского ханства — 121 книга-реестр (дефтер, сакк), поступившие в Публичную библиотеку г. Санкт-Петербурга еще в 1905 г. В эти дефтеры заносились копии официальных документов, юридические и административные дела, находившиеся в ведении верховных судей за 1608–1786 гг. [17], т.е., главным образом, до присоединения ханства к России. Укажу на такую еще деталь, характеризующую важность архивов Турции для изучения, например, истории утверждения османского господства в Северо-Восточном Причерноморье, откуда турки-османы совершали военные акции и против России, и против других государств Европы, заодно контролируя само Крымское ханство: территории кафинского и крымского подчинения были административно разобщены. Речь о следующем: власть паши эяйлета Кафы еще в XVII в. распространялась на районы Таманский и Адахунский (между Таманью и Темрюком) — при этом все земли указанного эяйлета считались относящимися к анатолийским районам империи. Территория же Крымского ханства была включена в Румелию и «без особого разрешения крымские татары не имели права вступать на земли кафинского подчинения» [18].

В целом уверенно можно говорить о том, что в таких условиях огромное значение для изучения истории казачества в его отношениях с Крымом и Османской империей имеют документы из фондов турецких архивов — Başbakanlık Osmanlı Arşivi (BOA) и Topkapı Sarayı Mьzesi Arşivi (оба — в г. Стамбуле). В первом, например, из указанных архивов, сохранились сотни документов по истории отношений Крымского ханства с Османской империей, включая богатое делопроизводство, личную переписку Гиреев с Османами, правительственные постановления и т.п. документацию [19]. В 2007 г. автору книги представилась возможность работать в этих двух крупнейших архивах Турции. Выявлено и записано в цифровом виде около 500 документов XVI–XIX вв., начата работа по их изучению [20]. В частности, обнаружены документы по истории раннего казачества на Дону в XVI в., пребыванию в Османской империи казаков-некрасовцев, их отношениям с турецкими запорожцами в Подунавье и пр. Вероятно, ценность для специалистов представит переписка Дивана с Крымом второй половины XVII в., документы по истории Азака XVII в., участию Крымского ханства в военных кампаниях Османской империи XVIII в.

Что касается документов из фондов Topkapı Sarayı Mьzesi Arşivi, то они также имеют прямое отношение к заявленной теме. Сам архив находится на территории Топкапы — многовековом месте пребывания в Стамбуле османских правителей. В распоряжении исследователей — не только каталог, но и своеобразные книги-указатели, в которых кратко представлено содержание документов (например, евраков). Остановимся на одном исключительно важном документе — письме крымского хана Мухаммед-Гирея I султану Сулейману Кануни (ориентировочно за 1521 г.), в котором, в частности, хан информирует о казаках на Дону, лидер которых, возмущался хан-чингизид, именует себя ханом [21]. Итак — перед нами одно из самых ранних упоминаний о казаках тюркского мира того периода, когда, очевидно, донское казачество действительно пребывало «на заре своей истории» и в котором, вероятно, славянский элемент даже не господствовал. На принципиальное значение этой информации для специалистов обратил внимание В. Остапчук — публикуя рецензию [22] на труд французских специалистов, где впервые указанное письмо было опубликовано.

Историография темы обогатилась за последние годы несколькими оригинальными и важными работами. Заранее отмечу, что обзор историографии по истории казаков-некрасовцев именно в этой книге не предусмотрен. бщая парадигма таких исследований — показ многовекторности развития казачьих сообществ, применение новых подходов и ввод в научный оборот новых источников. Полагаю, что такой подход — лучший путь к достижению самых масштабных результатов в изучении темы. Кроме того, авторы таких работ успешно преодолевают трудности «регионального подхода», творчески обходят условности примордиалистского подхода к изучению донского казачества. В последнем случае речь идет о том, что чаще всего, когда при разных условиях донцы покидали пределы Донской земли, направленность исследовательского фокуса со стороны специалистов (за малым исключением) сходила на нет. Так, о некрасовцах упоминалось чаще всего в контексте малозначащего эпизода из истории Булавинского выступления. О кумских и аграханских казаках чаще всего писали, завершая рассказ о событиях «донского раскола». Примеры такого рода можно умножить. Неслучайно поэтому, что авторы комментариев к книге В. Сухорукова с сожалением отмечали: «Борьба казаков-раскольников, ушедших заграницу и действовавших в союзе с северокавказскими государственными образованиями против Войска Донского и России, до сих пор не изучена» [23]. В кратком историографическом обзоре хотелось бы отметить по ряду причин и те работы, которые служат прочными связующими звеньями между различными вопросами генеральной темы, которой посвящена книга. В указанной связи хотелось бы выделить работы американского ученого Б. Боука . Они посвящены истории «донского фронтира», начальному этапу становления Кубанского казачьего войска, пограничным связям донского казачества с османским Азовом. Перспективное значение имеет описание Н. А. Мининковым некоторых событий «донского раскола» [25] — имевших прямое отношение к появлению донских казаков-старообрядцев на Кавказе. Отдельные сюжеты из истории многоликого общения донских казаков с турками-османами освещены в капитальной работе того же автора [26]. Другие работы Н. А. Мининкова [27] могут быть успешно применимы при изучении вопросов об отношениях между различными казачьими сообществами (с разной интенсивностью контактировавших, например, с Крымом), о роли России в изменении взглядов донцов на сотрудничество с Гиреями и Османами. Несомненна заслуга О. Г. Усенко в обосновании тезиса о Кубанском войске на территории Крымского ханства, выявлении главных характеристик кубанского казачества в 1692–1708 гг. [28]. Уместно обратить внимание на статью того же ученого о массовом сознании донских казаков [29] — поскольку эта проблема имеет свое значение при ответе на вопросы о причинах «позднего» сближения части казачества Дона, например, с Крымом во 2-й половине XVII в. Масштабное исследование В. Н. Королёва [30] о морских кампаниях (войне) донских казаков против Крыма и Османской империи, думаю, еще долгие годы будет служить ориентиром и для тех ученых, кто собирается изучать неконфронтационные практик отношений донцов с указанными государствами. В теоретическом отношении (с «выходом» на проблемы влияния тюркского мира на формирование казачества на Дону) можно обратить и на другой труд историка — о славянах турецкого Азова [31]. Статья С. М. Маркедонова (и близкие по тематике другие статьи того же автора) о типологизации казачьих сообществ [32], несомненно, вносит свой вклад в расширение проблемного поля темы, без чего трудно определять перспективы дальнейшего научного поиска. В книге С.А. Козлова приведены редкие документы о первых кубанских казаках, показана связь разных этапов освоения казачеством ногайской Кубани [33]. Свой вклад в изучение темы вносят исследования С. И. Рябова [34], активно исследовавшего различные процессы в Войске Донском XVII в. В целом можно полагать, что все названные работы составляют прочную историографическую основу дальнейшего изучения истории казачьих сообществ Дона и Северного Причерноморья в тех аспектах, которые были названы выше.

Из содержания книги и по тексту видно, что некоторые сюжеты связаны с российской историей. Никакого противоречии, и тем более — противоставления — здесь нет; от такой парадигмы необходимо уходить вовсе. Непосредственно и опосредованно Россия спососбствовала наращиванию содержанию опыта отношений казаков Дона с «мусульманским миром». На нескольких примерах (региональный аспект раскола в РПЦ, народные движенияи и пр.) указанная мысль конкретизирована в основном тексте. Не рассказать об этом — существенно обеднить тему в целом. Следующее издание книги автор намерен дополнить еще двумя главами. В одной из них речь пойдет о казачестве Крымского ханства в XVIII в. Здесь предполагается осветить два ключевых, кажется, аспекта — их военную историю (в контексте внешней и внутренней политики государства Гиреев) и религиозную жизнь. В последнем случае Кубань (ногайские владения ханов) можно уверенно отнести к одному из крупнейших центров тогдашнего «старообрядческого мира». В другой главе история казаков Кубанского ханского войска, «турецких» запорожцев и казаков-черноморцев будет вписана в историю кризиса и крушения крымско-османского господства в Северо-Восточном Причерноморье последней трети XVIII в. — начала XIX в.

1. Рыблова М.А. Донское братство: казачьи сообщества на Дону в XVI — первой трети XIX века. Волгоград, 2006. С.8–22.

2. Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории. М., 2008. С.40.

3. Там же. С.27.

4. Миллер А.И. Империя Романовых и национализм: Эссе по методологии истории. М., 2006. С.26.

5. Там же.

6. Копосов Н.Е. Как думают историки. М., 2001.

7. Шнирельман В.А. Быть аланами: интеллектуалы и политика на Северном Кавказа в ХХ веке. М., 2006. С.533.

8. Сень Д.В. «Войско Кубанское Игнатово Кавказское»: исторические пути казаков-некрасовцев (1708 г. — конец 1920-х гг.). Краснодар, 2002. Изд. 2-е, испр. и доп.; он же. Кубанское казачество: условия пополнения и развития (К вопросу о генезисе и развитии ранних казачьих сообществ) // Социальная организация и обычное право: Мат-лы научной конференции (г. Краснодар, 24–26 августа 2000 г.). Краснодар, 2001; он же. Казаки Крымского ханства: от первых ватаг к казачьему войску (Некоторые дискуссионные аспекты оценки роли крымско-османского государственного фактора в становлении и развитии кубанского казачества) // Казачество России: прошлое и настоящее: Сб. науч. ст. Ростов на/Д., 2006$ он же. Крымское ханство и казачество в последней четверти XVII — начале XVIII века: отношения в контексте международной политики (на примере донских и запорожских казаков // 350-lecie unii hadziackiej (1658–2008) / Pod. red. Teresy Chynczewskiey-Hennel, Piotra Krolla i Miroslawa Nagielskiego. Warszawa, 2008; он же. Отношения булавинцев с Крымским ханством и кубанскими казаками. XVII–XVIII вв. // Вопросы истории. 2009. №4.

9. Boeck B.J. Shifting Boundaries on the Don Steppe Frontier: Cossacks, Empires and Nomads to 1739 / Thesis of Doctor of Philosophy in history. Harvard University, Cambridge, Massachusetts. 2002.

10. Волхонский М.., Пригарин А., Сень Д. Панславизм Михала Чайковского и история казачества в Османской империи // Поляки в России: история и современность. Краснодар, 2007.

11. Миллер А.И. Указ. соч. С.29.

12. Le Khanat de Crimée dans les Archives du Musée du Palais de Topkapı / Présenté par Alexanndre Bennigsen, Pertev Naili Boratov, Dilek Desaive, Chantal Lemercier-Quelquejay. Paris, 1978; Лемерсье-Келькеже Ш. Литовский кондотьер XVI в. князь Дмитрий Вишневецкий и образование Запорожской Сечи по данным оттоманских архивов // La Russie et l’ Europe XVI-е — ХХ-е siécles. Франко-русские экономические связи. М.: Париж, 1970.

13. История донского казачества: Учебник для студентов вузов / Отв. ред. проф. А.В. Венков. Ростов на/Д., 2008. С.11.

14. Королёв В.Н. Босфорская война. Ростов на/Д., 2002; Фаизов С.Ф. «Москва! Москва! Послы! Не стреляйте!»: Нападение на турецкое посольство на Северном Донце в январе 1642 г. (Несколько свидетельств) // Ucrainica Petropolitana: Сб. науч. ст. / Под ред. проф. Т.Г. Таировой-Яковлевой. СПб., 2008. Вып.2.

15. Кусаинова Е.В. Русско-ногайские отношения и казачество в конце XV–XVII веке. Волгоград, 2005. С.16.

16. См., напр.: Отдел рукописей РНБ. Ф.917 (Казы-аскерские книги Крымского ханства).

17. Васильева О.В. Крымско-татарские рукописные материалы в отделе рукописей // Восточный сборник. СПб., 1993. Вып.5. С.44.

18. Орешкова С.Ф. «Турецкое озеро»: Черное море в XV–XVII вв. // Восток (Oriens). 2005. №3. С.24.

19. Başbakanlık Osmanlı Arşivi Rehberi. Ikinci baski. Istanbul, 2000. S.43, 44, 179, 282, 305, 288.

20. Сень Д.В. Новейшие находки по истории России и Европы в архивах Турецкой Республики// «Архивное востоковедение»: Тез. межд. науч. конф. (г. Москва, 23–25 июня 2008 г.). М., 2008.

21. Topkapı Sarayı Mьzesi Arşivi. Е. 1308/2.

22. Ostapchuk V. The Publication of Documents on the Crimean Khanate in the Topkapı Sarayı: New Sources for the History of the Black Sea Basin // Harvard Ukraınıan Studıes. Vol.VI. Num.4. Dec.1982. P.509.

23. Сухоруков В. Историческое описание Земли Войска Донского / Комментарии, дополнения, вступ. статья Н.С. Коршикова и В.Н. Королёва. Ростов на/Д., 2001. С.376.

24. Boeck B.J. Shifting Boundaries on the Don Steppe Frontier: Cossacks, Empires and Nomads to 1739 / Thesis of Doctor of Philosophy in history. Harvard University, Cambridge, Massachusetts. 2002; он же. Боук Б.М. К истории первого Кубанского казачьего войска: поиски убежища на Северном Кавказе // Восток. 2001. №4. С. 30–38; он же. Фронтир или пограничье? Роль зыбких границ в истории донского казачества // Социальная организация и обычное право: Мат-лы науч. конф. Краснодар. 2001.

25. Мининков Н.А. К истории раскола Русской Православной Церкви (малоиз­вестный эпизод из прошлого донского казачества) // За строкой учебника истории: Уч. пос. Ростов на/Д., 1995.

26. Он же. Донское казачество в эпоху позднего средневековья (до 1671 г.). Ростов на /Д., 1998.

27. Войско Донское и Запорожская Сечь // 350-lecie unii hadziackiej (1658–2008) / Pod. red. Teresy Chynczewskiey-Hennel, Piotra Krolla i Miroslawa Nagielskiego. Warszawa, 2008; он же. Основы взаимоотношений Русского государства и донского казачества в XVI — начале XVIII вв. // Казачество России: прошлое и настоящее: Сб. науч. ст. Ростов на/Д., 2006.

28. Усенко О.Г. Начальная история кубанского казачества (1692–1708 гг.) // Из архива тверских исто­риков: Сб. науч. тр. Тверь, 2000. Вып. 2. С.63–77; Королёв В.Н. Босфорская война. Ростов на/Д., 2002.

29. Он же. Некоторые черты массового сознания донского казачества в XVII — начале XVIII вв. («субидеологические» представления, установки, стереотипы) // Казачество России: прошлое и настоящее: Сб. науч. ст. Ростов на/Д., 2006. Вып.1.

30. Королёв В.Н. Босфорская война. Ростов на/Д., 2002.

31. Он же. Славяне турецкого Азова // Известия вузов. Северо-Кавказский регион. Общественные науки. 1999. №1,2.

32. Маркедонов С.М. Казачество: единство или многообразие?: Проблемы терминологии и типологизации казачьих сообществ // Казачество России: прошлое и настоящее: Сб. науч. ст. Ростов на/Д., 2006. Вып.1.

33. Козлов С.А. Кавказ в судьбах казачества (XVI–XVIII вв.). СПб., 1996. С.143–145 и др.

34. Рябов С.И. Донская земля в XVII веке. Волгоград, 1992; он же. Он же. Донское казачество в системе взаимоотношений России и Турции конце XVI–XVII вв. // Казачество в истории России: Тезисы докл. международной науч. конф. Анапа, 27 сентября — 1 октября. Краснодар, 1993.