«Кубанский вектор» во взаимоотношениях калмыков и ногайцев в первой трети ХVIII в.

В. В. Грибовский, Д. В. Сень

«Кубанский вектор» во взаимоотношениях калмыков и ногайцев в первой трети ХVIII в.

Кубанский регион, как обширная часть территории Крымского ханства, выступал на протяжении длительного времени в качестве узла, в котором переплетались интересы участников большой геополитической игры, развертывавшейся за обладание Кавказом и Закавказьем. Начиная с середины ХVI в. перевес в этой игре склонился на сторону России, которая установила контроль над Волгой и тем самым вклинилась в Великую Евразийскую Степь, разбив ее на две половины. С этого момента кочевническая ойкумена не представляла собой единого целого; владение Астраханью, замыкавшей цепь русских анклавов на Волге, стало важным условием дальнейшего наступления на мир номадов. В первой трети ХVII в. прекращает существование одна из последних кочевых империй — Ногайская Орда; ее территориальное пространство заполняет калмыцкий этнос, подчинивший ногайцев и создавший под протекторатом России свое государство.

Несомненно, российская историография располагает основательным корпусом исследований, в которых показано влияние усобиц в Калмыцком ханстве первой трети XVIII в. на сферу, например, политического взаимодействия России и Крымского ханства, достаточно подробно изучен характер отношений Калмыцкого ханства с Крымом, вписанных в контекст международных отношений. Но вместе с тем, требуют дополнительного освещения другие аспекты и контексты, в частности — отношения татарско-калмыцких и ногайско-калмыцких элит, наконец — роль этих отношений в формировании геополитической специфики Кубанского региона.

Настоящая статья имеет целью проследить основные тенденции, связанные с пребыванием ногайцев в составе Калмыцкого ханства, выяснить причины и мотивы миграций ногайцев из Калмыкии на Кубань, а также установить геополитическую специфику кубанского региона, влиявшую на характер калмыцко-ногайских отношений [41; 42].

На наш взгляд, Кубань, как геополитическое пространство, можно рассмотреть в контексте теории фронтира или Большой Границы. Любая граница имеет функцию барьера и предела распространения определенного этнокультурного пространства. Но такой барьер не исключает контакты и взаимовлияния между пограничными обществами. Посему Д. И. Олейников считает целесообразным разграничивать наработанные на материале американской и центральноевропейской истории понятия border и frontier. Если первая указывает на линию, которая отделяет одну страну от другой, то вторая обозначает полосу, объединяющую две стороны границы. Граница-фронтир соединяет пограничное население в одне целое, поскольку сама обозначает зону этнического контакта [28, С.320]. Д. Н. Замятин уподобил такую границу «амальгаме», которая максимально «стягивает» разнообразные и отдаленные друг от друга пространства [18, С.44]. Этот исследователь обозначил два типа геополитических границ — «европейский, западный и азиатский или центральноазиатский» [18, С.48]. Азиатский тип составляет огромная барьерная территория, полоса между различными державами или полугосударственными образованиями, политический режим которых хоть и может быть оформленным de jure соответствующими политическими соглашениями, но de facto складывается из сплетения разнородных, остаточных местных и региональных властных структур. Ее буферное положение не подлежит сомнению, но ее специфика заключается в своеобразной геополитической неупорядоченности, внешней хаотичности; «это спрессованная, но достаточно аморфная, с точки зрения европейского наблюдателя, геополитическая чересполосица» [18, С.53]. Важно также подчеркнуть мысль А. Рибера о том, что в реальности пограничные линии, будь то территориальная граница или социальная, склонные быть скорее пористыми, нежели непроницаемыми; вследствие чего «кочевники, паломники, мигранты, разбойники и контрабандисты пересекают границу, также как новообращенные верующие, эмигранты и классовые перебежчики» [33, С.199]. Вне всякого сомнения, действия этих акторов влияли на уровень того напряжения, которое существует между практикой проведения линейной границы и эволюцией фронтиров. Отсюда, в частности, проистекает гносеологическое значение концепции фронтира, которая может успешно быть востребована для того, чтобы «встроить … неоднозначную пористость границы в наше понимание способов, с помощью которых человеческие существа стремятся разделять и отделять социальное пространство» [33, С.199]. Наконец, такой подход (рассматриваемый авторами в связи с подходом ситуационным) позволяет отказаться от концентрации на каком-то одном акторе (абстрактно — крымских Гиреев, казачестве, номадах etc.), сместив фокус внимания «с акторов как таковых именно на процесс их взаимодействия и выявления… их поведения и реакций на обстоятельства и действия других акторов.. Появляется возможность увидеть разные «правды» разных акторов и групп» [26, С.29].

Априорно принимая указанные выше типологические обозначения феномена фронтира, мы попробуем проследить его конкретное содержательное наполнение на материале истории Кубани, выбрав ракурс калмыцко-ногайских отношений в первой трети XVIII в. Выбор этого хронологического периода обусловлен тем, что именно он послужил началом процесса трансформации Большой Границы; главными акторами которого выступили как традиционные фронтирные общества (калмыки, ногайцы, горские народы Кавказа, донское казачество), так и агенты этой трансформации в лице России и Турции, начавшие в данный период сложный процесс переструктурирования буферной границы в границу европейского типа, преобразования фронтирного пространства в линейные границы.

На наш взгляд, Кубань, в силу особенностей своего геополитического расположения, на некоторое время выступила «анклавом», удерживающим традиционное состояние фронтира, который на других участках стал преобразовываться (в результате установления российским и турецким правительствами прямого государственного контроля за степным порубежьем, четкой демаркации границы и укрепления ее обороны с двух сторон) в границу линейного типа. На протяжении ХVI–XVII вв. Крымское ханство держало данный регион под своей периодически усиливающейся или ослабевающей властью. Граница ее распространения не была постоянной величиной, точно так же, как и не была стабильной власть Бахчисарая на Северо-Западном Кавказе. Малая Ногайская Орда, находящейся в номинальном крымском подданстве, выступала полунезависимым образованием, входящим в те или иные отношения с Россией и контролируемыми ею государственными образованиями. Большие ногаи, едисанцы и джембуйлуковцы находились в составе Калмыцкого ханства, территориально близкого к кубанскому региону. Несмотря на потерю государственности, ногайцы сохранили свою улусную систему, во главе с собственными мурзами, ведущими родословную от Эдиге. Таким образом, мурзы остались на вершине мелких коничных кланов, существовавших на уровне образований разной величины, на которые раздробилась Ногайская Орда.

В составе Калмыцкого ханства подчинение ногайцев заключалось в выплате дани, неравноправном разделе пастбищ в пользу доминирующего кочевого этноса (калмыков) и зависимости в военно-политических вопросах от калмыцкой аристократии. Едисанцы, джембуйлуковцы и большие ногаи (кроме тех, что находились возле Астрахани под контролем российской администрации), кочевали по маршрутам, определяемым калмыками, и отдавали им часть от приплода скота. В документах того времени зависимое положение ногайцев обозначалось терминами «ясачные ногайцы» [1, Л.6], а также «кочевание в калмыцких улусах» или «общее с калмыками кочевание»; в частности: «Тинбаевы… и иные мурзы, которые кочуют в калмыцких улусех з женами и детьми и со всеми их улусными людьми» [8, Л.1–2 об.]. Мурзы малых ногаев сохранили возможность самостоятельно определять маршрут кочевания, но ежегодно давали дань калмыкам «по кумачу» от каждой семьи. Более поздние источники (1742 г.) уточняют, что калмыки брали у них от каждой семьи по одному барану и лошадей для обеспечения почтовой службы [2, Л.2].

Таким образом, в условиях калмыцкого доминирования социально-политическая организация ногайцев на уровне микроколлективов не была нарушена; ногайцы кочевали целостными аулами, входившими в состав улусов своих мурз. Место бывших ногайордынских дигнитариев заняла калмыцкая знать во главе с ханом и тайшами, которая взяла на себя функции военно-политического контроля, управления набегами и раздела военной добычи, а также распределения пастбищ.

Активизация военных действий между Россией и Турцией в Приазовье в 1690-е гг. совпала с новой волной усобиц в Калмыцком ханстве. Одним из ее следствий стали миграции ногайцев в пределы Крымского ханства. Состоянием на 1695 г. значительная часть больших ногаев выступала на стороне Турции и Крыма против российских войск во время боевых действий под Азовом [44, С.566]. В следующем году калмыцкий хан Аюка направил под Азов 3 тыс. своего войска на помощь русским войскам, но в то же время от калмыков отошла еще одна группа больших ногаев во главе с Джакшат-мурзою и Агаш-мурзою. Они откочевали на Кубань, прихватив с собою часть едисанцев и джембуйлуковцев, а также привлекли к себе малых ногаев, кочевавших в Кабарде, «и обще поддались хану крымскому» [3, Л.3 об.]. Часть едисанцев двинулась дальше на запад, где, скорее всего, эти мигранты влились в состав Буджацкой орды [40, С.24]. Но вскоре сын Аюки-хана, Чакдоржап, возвращает с Кубани на Волгу едисанцев и джембуйлуковцев [22, С.130].

Достаточно часто русское правительство, задавшись целью усилить контроль над кочевниками, стремилось усугубить противоречия между калмыцкой и ногайской аристократией; признавая, с одной стороны, суверенитет калмыцкого хана над ногайскими ордами, с другой — контактируя напрямую с ногайскими мурзами. Многие из них состояли на царском «жаловании», исполняя определенные поручения в калмыцких кочевьях. В 1697 г. едисанский мурза Тинбаевого поколення Султан Мурат Касбулатов указал: «Ныне служба моя великому государю то, что калмык… уговариваю я, чтоб они служили… великому государю верою и правдою». При царе Алексее Михайловиче он получал плату «семь шуб собольих», а за участие в подавлении восстания Степана Разина пожаловано ему «семьдесят портищ сукна да одну соболью шубу»; при этом, он претендовал получать царево жалованье наравне с астраханскими мурзами [8, Л.2–3]. Вместе с тем, путем раздачи подарков и «жалования» правительство стимулировало переселение ногайских мурз из калмыцких кочевий к Астрахани, под контроль царского воеводы. Царская грамота 1687 г. предусматривала «тайное призывание под… государей руку на кочевье под Астрахань едисанских Салтамурата да Шатемира мурз Тинбаевых» [7, Л.7].

На протяжении 1697–1698 гг. хан Аюка продолжал терять улусное население, от него отошли на Дон калмыцкие тайши Мункотемир и Бака. Пытаясь удержать под своей властью другие улусы, он в начале 1699 г. откочевал от Волги за р. Урал [14, С.42–43]. Уход представителей калмыцкой знати из-под власти Аюки-хана происходил вместе с миграциями ногайцев. В 1699 г. от Аюки ушел калмыцкий «мурза» Янтемир со своими родственниками — Дундуком и Мазаном; с ними откочевала на Кубань часть едисанцев и джембуйлуковцев во главе с китаи-кипчакскими мурзами Байтереком и Сидахметом. Расположив свои аулы на р. Кубань, в 1704 г. они совершили набег на поволжские города Царицын и Камышенку [9, 1–2 об.].

Русское правительство отреагировало на массовую откочевку ногайцев предоставлением гарантий, обещая, что в случае возвращения на калмыцкие кочевья, они будут освобождены от налогов, взимаемых при продаже товаров в Астрахани, и обретут защиту, если их будет каким-либо образом преследовать калмыцкий хан. При этом, ногайцы могли свободно продавать в Астрахани своих ясырей при условии, если они не были захвачены во время набегов на российские земли. В 1700 г. астраханский воевода Мусин-Пушкин получил следующий приказ в отношении ногайцев: «Держать к ним ласку и привет и бережение, чтоб… насильства и обид не было ни которыми делы» [32, С.32]. Таким образом, царское правительство пыталось удержать ногайцев в опосредованном (через калмыков) российском подданстве и, по возможности, перевести их под свой прямой контроль, без посредничества калмыцкой аристократии.

В начале XVIII в. Аюке удалось преодолеть очередную волну усобиц в Калмыкии и восстановить власть над большей частью едисанцев и джебуйлуковцев. Но скоро ногайцы снова вышли из-под его контроля, маневрируя между разными группировками калмыцкой аристократии. В 1708 г. едисанцы и джембуйлуковцы приняли участие в набегах тайшей Еметя и Мункотемира на Пензенский, Тамбовський и Козловский уезды. Усилить свою власть над тайшами Аюка смог благодаря более тесному сближению с российской администрацией. 30 сентября 1708 г. он заключил с губернатором Казани и Астрахани П. М. Апраксиным договор о новых условиях подданства калмыков России. Хан обязался постоянно кочевать при Волге; договор четко оговаривал сохранение калмыцкого подданства едисанцев и джембуйлуковцев, но при этом представитель губернатора получал возможность инспектировать калмыцкие и ногайские кочевья с целью выявления ясырей, взятых во время набегов на российские окраины [32, С.419–420]. Правительство обязало Аюку крепко держать подвластных ему ногайцев в подчинении и наказывать их за набеги [32, С.420–421].

Но хан Аюка, как и всякий другой правитель кочевых империй, чтобы удержаться на вершине власти должен был заботиться об организации набегов своих подданных на территорию земледельческих народов. Но реалии начала XVIII в. не очень благоприятствовали продолжению такой практике. Если хан чрезмерно попустительствовал своим подданным в этом деле, то, естественно, терял поддержку астраханских воевод и, вместе с тем, важный рычаг для укрощения сепаратистских тенденций калмыцкой знати; если же не заботился о проведении набегов, то этим начинал заниматься один из тайшей, улус которого моментально наполнялся кочевым населением, что усиливало его авторитет и, соответственно, снижало авторитет власти калмыцкого хана. Поэтому для последнего единственным выходом являлось сложное балансирование между внутренним запросом на продолжение набегов и внешним (со стороны России) категорическим на них запретом.

Увеличение интенсивности земледельческой колонизации и усиление обороны российских окраин постепенно сокращали возможность для кочевнических вторжений. Как заметил А. А. Новосельский, с середины XVII в. стало невозможным осуществлять набеги вглубь российских владений «кустарным способом», под руководством самодеятельных «татарских вожей»; этой цели должно было служить мероприятие, более солидно организованное [27, С.343]. Важным условием будущей стабилизации границ было то, что к концу ХVII в. России удалось продвинуть линию оборонительных укреплений («засечных черт») вглубь степного пространства и обеспечить контроль за междуречьем Волги и Дона. На всех стратегических пунктах, возвышенностях и переправах были построены крепости и форпосты. Это обстоятельство не только повысило безопасность российских окраин от набегов крымских татар и ногайцев, но и создало огромное препятствие для миграций кочевников, традиционно курсировавших между причерноморскими и прикаспийскими степями [31, С.132–165]. Серия побед России над Турцией в последнее десятилетие ХVII в. позволила ей впервые продвинуться к азово-черноморскому побережью и разорвать сообщение по суше между Крымом и восточными кочевниками.

Транзитный коридор для передвижения кочевников с этого момента сдвигается к югу, на Кубань, обусловив важность этого региона в новой модели российско-турецких отношений, установившейся после заключения Константинопольского мирного договора 1700 г. Для нашего ракурса проблемы особое значение имеют обозначенные в нем положения о том, что решение пограничных споров вменялось в обязанность «на рубежах сущим губернаторам и крымским ханам и калгам и нарадынам и иным салтанам». Отдельно оговаривалось, чтобы «татарские народы и орды… Оттоманскому государству повиновались и покорялись сим статьям мирным, с совершенным и непорушным хранением» [32, С.68–70]. Другим важным нововведением стала демаркация и четкое визуальное обозначение границы «явными знаками». В октябре 1705 г. русско-турецкая комиссия проложила пограничную линию в среднем течении Южного Буга до правого берега Днепра, а также на левобережье Днепра [32, С.324–325; 21, С.7–10]. Еще одним важным элементом стала фиксация подданства причерноморских и поволжских ногайцев, благодаря чему они были лишены легальной возможности своевольно оставлять территорию своего сюзерена и менять подданство. При этом, оба государства обязались не принимать подданных одной из договаривавшихся сторон без ее согласия.

Весной 1706 г. в Азове состоялась первая комиссия по рассмотрению дела о набегах кубанских ногайцев на российские территории. Во время ее работы было заключено дополнительное соглашение о прекращении набегов [30, С.36, 69]. Но экстенсивная экономика населения степного порубежья (запорожского и донского казачества, кочевников Калмыцкого ханства, с одной стороны, с другой — разнородного населения Крымского ханства и турецких владений в Причерноморье), важное место в которой отводилось военному промыслу, естественно, не могла перестроиться столь решительными темпами. В итоге демаркация границ в Северном Причерноморье произошла только в октябре 1705 г., тогда как со стороны Кубани и Азова граница была проложена годом раньше [30, С.36]. Прутский мирный договор 1711 г., обозначивший территориальные потери России, подтвердил основные принципы Константинопольского мира в вопросах четкой фиксации границ и подданства приграничного населения, запрета подданным обеих держав, в частности «народам татарским», грабить порубежье и самовольно переходить границу [32, С.714–716, 824–829]. Охваченная внутренним кризисом и янычарскими мятежами Турция нуждалась в стабильных границах, будучи уже не в состоянии продолжать экспансионистскую политику.

Прикубанье оставалось на периферии процессов стабилизации границы. Находящиеся в практически номинальном подчинении назначенному ханом сераскеру, мурзы кубанских ногайцев, несмотря на строгие запреты и угрозы со стороны ханского двора, продолжали набеги на русские окраины. Попытки найти виновных в грабежах, предпринимаемые на специальной комиссии при участии русских и турецких представителей в Азове в 1706 г., оказались безрезультатными. Кубанцы слабо контролировались турецкой администрацией, которая даже при всем желании не могла их удержать от набегов на российские земли. Поэтому в ходе военных действий 1711 г. русское правительство поставило цель полного уничтожения Кубанской Орды. В конце августа — начале сентября команда российских войск и 20 тысяч калмыков под началом астраханского губернатора П. Апраксина нанесла сокрушительный удар по Кубанской орде. Существенное содействие русским оказали кабардинцы, разгромившие крымского нурадин-султана и не допустившие объединения с кубанцами других ногайцев, кочевавших в верховьях Кубани [19, С.6–10]. Русско-калмыцкое войско методично уничтожало ногайские улусы на Кубани «для самаго [их] оскудения». В ходе операции погибло более 16 тыс. кубанских ногайцев, около 22 тыс. были взяты в плен калмыками. Таким образом, убыль населения Прикубанья составила около 40 тысяч человек. Кроме того, в качестве военной добычи калмыки захватили 2 тыс. голов верблюдов, 40 тыс. лошадей, почти 200 тыс. голов крупного рогатого скота [16, С.38–40]. Вследствие похода П. Апраксина Прикубанье превратилось в опустошенный регион, который почти на два десятилетия выпал из-под контроля Крымского ханства, а заодно и из процессов сложной трансформации, происходившей на огромном пространстве, где напрямую столкнулись геополитические интересы Турции и России.

Возникший на Кубани политический вакуум вскоре был заполнен. Начиная с 1714 г. на Кубани обосновался Бахты-Гирей, сын крымского хана Девлет-Гирея II, смещенного в 1713 г. Как свидетельствуют кабардинские источники, он «на Кубани салтаном учинился собою», т.е. без назначения на сераскерскую должность новым крымским ханом [19, С.19]. Его за отчаянную и упорную борьбу за крымский престол современники называли Дели-султаном, или «бешенным, безумным султаном» [44, С.575]. В первую очередь Бахты-Гирей попытался добиться подчинения кубанских ногайцев. Он разорил улусы тех мурз, которые оставались лояльными к правящему Каплан-Гирею (1713–1716 гг.) и начал истребление главных мурз элей касаи-улу и каспулат-улу. Поддержку Бахты-Гирею составили ногайцы поколения Оран-оглу (Орак-улу?) во главе с мурзами Арслан-беем (-бием?), Юсуфом и Сумахом [35, С.178]. Овладев опустошенной походом П. Апраксина Кубанью, Бахты-Гирей попытался увеличить количество подвластного кочевого населения путем переселения ногайцев с калмыцких и российских территорий на Кубань. В начале 1715 г. Бахты-Гирей совершил набег под Астрахань и вывел оттуда 1 220 кибиток юртовских татар, а также других ногайцев, кочевавших в низовьях Волги. На Кубань были переведены улусы Эль-мурзы и Султан-Мамбет-мурзы Тинбаевых в количестве около 1 тыс. кибиток. Кроме того, Бахты-Гирей совершил набег на улусы калмыцкого хана Аюки и вывел с калмыцких кочевий всех едисанцев и джембуйлуковцев в количестве 10 300 кибиток [3, Л.3 об., 4–6]. Таким образом, «улус» Бахты-Гирея на Кубани увеличился более чем на 60 тыс. человек.

Взаимоотношения Бахты-Гирея с калмыками складывались под влиянием междоусобной борьбы, созревавшей в Калмыцком ханстве. Престарелый хан Аюка с трудом удерживал контроль в Калмыкии. Но и Бахты-Гирей также находился в весьма затруднительном положении. В 1716 г. часть едисанцев и джембуйлуковцев захватили кабардинцы и передали их калмыкам [19, С.16]. В то же время против Бахты-Гирея выступил крымский калга Менгли-Гирей-султан, к которому присоединились китаи-кипчакские мурзы [35, С.178], а также проживающие на Кубани казаки-некрасовцы, представлявшие собой весомую силу [15, С.39; 34, С.80–99 и др.]. Во время вооруженных столкновений калге удалось перевести часть едисанцев и джембуйлуковцев «в самой Крым и к Днепру» [3, Л.6]. Тогда Бахты-Гирей заключает соглашение с Аюкой, обещая ему вернуть едисанцев и джембуйлуковцев в обмен на помощь в борьбе с китаи-кипчаками. В начале 1717 г. сын Аюки, Чакдоржап двинулся на Кубань, разгромил китаи-кипчакские улусы и, согласно соглашению, вывел с Кубани едисанцев и джембуйлуковцев [29, С.202]. Кроме них Бахты-Гирей передал Чакдоржапу «также и некрасовских всех казаков з женами и з детми… Толко-де он сам, Некрасов, с легкими людми с сорокъю ушел горы» [6, Л.1 об.]. Чакдоржап послал в погоню за ним двух своих сыновей «да Назарова сына Доржю». Чакдоржапа, видимо, устраивала перспектива политического сотрудничества с Бахты-Гиреем; возможно этим был продиктован отказ его от предложения кабардинцев вместе напасть на Дели-султана [19, С.19]. Кроме того, он оставил Бахты-Гирею 170 калмыков, которые оказали ему содействие в проведении масштабного набега на Пензенский та Симбирский уезды. Сам же Аюка, также связанный тайным уговором с Бахты-Гиреем, не оказал ему малейшего противодействия в проведении набега [29, С.202]. Отписки казанского губернатора П. С. Салтыкова Петру I от 14 февраля 1717 г. (по сведениям астраханского обер-коменданта Чирикова от 12 февраля 1717 г.) позволяют уточнить, что Чакдоржап лично виделся с Бахты-Гиреем «по сю сторону Кубани в урочище Кубанском городке Мажоре» [6, Л.1].

Нельзя согласиться с мнением В.Т. Тепкеева о том, что активизация деятельности Бахты-Гирея на Кубани «заставила калмыков искать более тесные связи с Россией» [37, С.39]. Уже рассмотренные выше события приводят нас к обратному выводу. По сути дела, Аюка и Чакдоржап вели в отношении своего российского сюзерена двойную дипломатию. С одной стороны, в условиях созревания нового витка усобиц в Калмыцком ханстве стареющему Аюке поддержка России была более чем желательная, и потому он демонстрировал свою лояльность русскому правительству. С другой стороны, «ничейное» подданство Бахты-Гирея было отличным прикрытием для возможности продолжения набегов на российские окраины, которые и в начале ХVIII в. оставались обычной практикой калмыцкой аристократии. К тому же, примирение с Бахты-Гиреем не давало возможности противникам усиления ханской власти в Калмыкии использовать его в своих интересах. Естествено, не лишен был двойных стандартов и Бахты-Гирей; русское правительство сперва допускало мысль о возможности его перехода в царское подданство. Обер-коменданту Астрахани был послан указ, предусматривавший в случае, если Дели-султан пожелает быть под рукой Петра I и кочевать близ Астрахани, то с ним следует ласково обходиться [6, Л.2].

Для понимания всего многоликого спектра отношений калмыков с Бахты-Гиреем, как удачливым воином, вождем (см. удачное замечание В. В. Батырова о сакральных корнях статуса Дели-султана в глазах калмыков [15, С.43]) авторы считают возможным обратиться к краткому описанию одной из тех военных кампаний, которые, несомненно, превратили Бахты-Гирея в заметную фигуру в международных отношениях. Мощнейший набег, нацеленный тогда на Воронежскую, Казанскую и Нижегородскую губернии, произошел летом 1717 г. Из донесения Петра Салтыкова от 8 августа 1717 г. известно, что Бахты-Гирей со своим братом и тремя султанами «в собрании их и с вором бунтовщиком Некрасовым не дошед Царицына» остановились верстах в трех у речки Елшайки [6, Л.15]. Другой источник свидетельствует, что в походе участвовали братья Бахты-Гирея — Аджи-Гирей, Белги-Гирей и Инам-Гирей [17, С.322], а также азовские бешлеи, присланные азовским пашой, калмыки хана Аюки и «вор и бунтовщик» Игнат Некрасов [6, Л.15 об.]. Организаторы набега хорошо ориентировались на местности и проводили свои войска незамеченными мимо российских сторожевых постов. Весьма показательно происхождение одного из шпионов Бахты-Гирея — М. Афанасьева, проводившего войска султана известными только ему дорогами между Доном и Волгой. Сам он беглый рекрутом, бежавший с двумя товарищами в Астрахань, а оттуда на Кубань «для воровства» [17, С.323]. Состав участников похода Бахты-Гирея был крайне пестрым: «тех кубанцев в собрание многое множество, также-де есть с ними и русские» [6, Л.18]. Бахты-Гирей собрал с «другими солтаны тысяч в пятнадцати, и сними же турки и азовские бешлей-черкасы и изменник Игошка Некрасов с воровским казаки пришли по оные губернии (Казанскую, Нижегородскую, Воронежскую. — Авторы), в розных уездех села и деревни жгут и разоряют, а людей бьют и в полон берут» [10, Л.3]. Хотя татарские набеги и были весьма обычным явлением для российской действительности еще в середине и даже второй половине XVIII в., этот набег помнили долго. В 1736 г., при составлении росписи набегов татар, турок и «других народов» на российские земли (в письме вице-канцлера А. И. Остермана великому визирю) упоминается набег Бахты-Гирея, который «на многие миллионы убытку приключил» [5, Л.41–41 об.].

Русское правительство, давно уже не сталкивавшееся со столь крупным по масштабу разрушений набегом, сделало надлежащие выводы. Донские казаки, осведомленные о путях возвращения Бахты-Гирея с полоном и добычей на Кубань, перекрыли ему дорогу в урочище на речке Деберле (ныне — окраина Волгоградской области, ближе к Ростовской области) [5, Л.93 об., 102–103], по-видимому, 21 августа 1717 г. Из отписки Войска Донского (легкая станица казаков приехала в Москву 5 октября 1717 г.) следует, что в этом урочище донцы «побили кубанцов с 500 человек и многих ранили и по договору своему воисковому живьем не брали» [10, Л.44], оставив в живых лишь четверых для «языка». Среди кубанцев, сообщали донцы, было 200 некрасовцев, 200 калмык хана Аюки, азовские «бешлеи». Содействие донцам в разгроме Бахты-Гирея оказали войска из Воронежской губернии и слободских полков (Изюмского, Харьковского, Острогожского, по половине состава каждого их этих полков), а также отряды из стоящих там армейских драгунских полков [10, Л.3]. Битва длилась до полудня, «оных неприятелей многое число они Войском Донским побили до смерти и отбили у них русского полону разных городов мужеска и женска полу, старых и средних и молодых, младенцов с тысячу человек» [10, Л.94]. Царь Петр I в своей грамоте от 3 сентября похвалил донских казаков за то, что «за тем кубанским Бахты-Гиреем салтаном для воинского поиску пошли» [13, С.273]. Тогда еще царь не знал об одержанной победе, — соответствующая грамота была отправлена им на Дон лишь 16 ноября 1717 г. [13, С.279–281].

Естественно, Бахты-Гирей ходил под «российские городы без повеления салтана турского» [13, С.48], не послушав также «отвратного повеления» азовского паши. Его самостоятельность и самоуправство, дестабилизировавшее границы Османской империи и России, не могло не раздражать Порту. Но в то же время, Дели-султан был очень привлекательной фигурой для тех политических сил Крымского ханства (собственно и не только Крыма), которые противодействовали столь убыточному для них процессу стабилизации границ. Вот почему в составе участников набега кроме ногайцев Кубани находились еще и калмыки, пребывающие под российским протекторатом, казаки-некрасовцы, перешедшие в крымское подданство, беглые из России, а также бешлеи из турецких крепостей. Тем не менее, несмотря на то, что Бахты-Гирей оставался «человеком без подданства» («казаком», как говорили в тюркском мире XVI в.), русское правительство не оставило без вынесения ноты протеста Турции. Петр I приказал «послать к салтану турецкому об учиненном сего 1717 году впадении в земли его… кубанского Бахти-Гирея Дели-Салтана с кубанцы и некрасовцы и другими людми и о причиненном от них подданным его Царского Величества разорении и гибели с требованием о надлежащей сатисфакции» [6, Л.39]. Для этого царь приказал организовать сбор сведений канцелярией Сената для отправки в Посольскую канцелярию. Сведения были собраны, например, по доношениям из Воронежской, Казанской и пр. губерний [6, Л.42–56 и др.].

Тем не менее, нанесенное донскими казаками поражение, не остудило пыл Дели-султана. 30 октября 1717 г. донцы сообщали по сведениям азовского паши о подготовке Бахты-Гиреем очередного набега на «украинные городы» и, вероятно, донские городки — «мстя за то, что вы (донцы. — Авторы) в нынешнем его приходе ходили на него войною и с ним бились и на бою убили брата его родного» [13, С.280]. Бежавшие в октябре 1717 г. из Азова на Дон два «бешлей-татарина» рассказали о том, что Бахты-Гирей «велит лошадей кормных беречь и татар никуды не распускает и хочет-де подозвать с собою темиргорских и бестенейских (темиргоевцев и бесленеевцев. — Авторы) черкес и воров некрасовцов казаков и кубанских всех татар и, взяв с собою пушек, первым зимним путем иттить под Черкаской и под верховые их… городки всеконечно для разорения» [10, Л.31, 32]. Исходя из этих сообщений, Петр I приказал принять меры к предотвращению очередного вторжения: «…указали мы… брегадиру нашему Гаврилу Кропотову с 4 драгунскими полками для охранения от впадения их, кубанцов, идти за Пензу и вам, Войску Донскому, послать к нему… добрых… казаков 500…, а самим вам всем войском быть во всякой готовности и смотреть и разведывать, что ежели… тот… Бахты-Гирей-Дели салтан с кубанцы намерены будут впадение чинить… и вам их… до того не допускать…» [13, С.280].

О том, что этот набег все же состоялся, узнаем из письма на Дон от 13 марта 1718 г. хана Саадет-Гирея (1717 — 1724 гг. [24, С.169]). Хан имел все основания для выражения своего недовольства действиями непокорного султана; он пишет о Бахты-Гирее как об изменнике, «который изменил ему и [турецкому] султану и самовольно чинит набеги и… ныне как оной под вашим городом Черкасским быв, напал, и ясырей ваших и богаж ваш, взяв, прибыл, о том мы известились недавно» [11, Л.41]. Далее хан сообщал о том, что он объявил своим подданным захваченные во время набега «вещи, богаж и ясыри паки назад возвратить» [11, Л.42]. В Государственном архиве Ростовской области нам удалось обнаружить известия о подробностях этого нападения [11, Л.2–3]. Как оказалось, Бахты-Гирей напал на Черкасский городок за два часа до рассвета. В том же документе он опять фигурирует как «Дели-салтан», что само по себе примечательно. Состав «кубанской орды» насчитывал тогда 10 тыс. человек, предводитель которых под Черкасском «за протокою пустил пожар, и приступал неприятельски, и мыслил, как бы взять ему Черкасской». Донцы упорно оборонялись, отстреливаясь из пушек и «мелкого ружья». Столица Войска Донского выстояла, но кубанцы все же сильно пограбили прилегающие территории.

Для противодействия набегам неугомонного Бахты-Гирея и кочевников, сосредоточившихся на Кубани, русское правительство в 1718–1720 гг. строит Царицынскую линию укреплений, состоявшей из земляного рва, вала и 4 крепостей, снабженных сильными гарнизонами [20, С.232]. Были также предприняты дополнительные меры, направленные на удержание калмыков и ногайцев на российской территории и противодействовавшие их миграциям на Кубань. В 1721 г. Петр І приказал астраханскому губернатору Волынскому, чтобы «джетысаны и джембуилуки все были раскосованы (т. е. распределены. – Авторы) врознь по всем колмыцким улусам» [3, Л.4 об]. Исполнение царского указа губернатор поручил полковнику Беклемишеву. Но получилось так, что в распределении ногайских семей по калмыцким улусам не был заинтересован сын Аюки, Чакдоржап, который все больше превращался в единоличного правителя Калмыкии. Будучи женатым на ногаянке Хандазе, он состоял в родственных отношениях с ногайскими мурзами и пользовался их поддержкой. Кроме того, он контролировал сбор налогов с ногайцев [3, Л.4 об.]. Но в феврале 1722 г. Чакдоржап умер, оставив завещание о том, чтобы ногайцы были разделены между семью его сыновьями. Два года спустя умер и престарелый хан Аюка. В Калмыкии разразилась новая волна усобиц [29, С.204–205], приведшая к очередному периоду дестабилизации ситуации на порубежье. Ногайцы стали массово откочевывать на Кубань к Бахты-Гирею.

События развивались по нарастающей. Столкновение войск хана Сеадет-Гирея III с мятежным султаном произошло в 1718 г. В мае на Кубань из Большой Кабарды прибыл сын крымского хана Селим-Гирей, направляясь к Тамани и Темрюку. Начался сбор дополнительных сил из Крыма, Керчи и др. мест — черкесов, турок, казаков И. Некрасова. Решающий бой состоялся на р. Кубани «у перевозу Мамет-Пиреева» (так в тексте!) — Бахты-Гирей, при котором находилось 3000 татар, был разбит и бежал «вверх по Кубану» [11, Л.53]. После этого в улусах стали поговаривать, что победитель Селим-Гирей намерен всю кубанскую орду «гнать в Крым». Отношения племянника (Бахты-Гирея) и дяди (Сеадет-Гирея) были крайне сложными. Но весной 1721 г., когда хан выступил в очередной поход на Кабарду и находился одно время на реке Лабе, то «брат ево Калра-салтан на реке Оропе (Урупе. — Авторы)», а нурадин-султан с Бахта-Гиреем расположились на реке Кубани» [39, С.38]. Интересно, что в этом документе султан уже не фигурирует как нурадин. В. В. Батыров относит время лишения Бахты-Гирея этого титула к осени 1723 г., когда за убийство нескольких китаи-кипчакских мурз султан был отстранен Сеадет-Гиреем III, назначившим новым нурадином своего сына Саламат-Гирея; при этом сам Бахты-Гирей почему-то остался в Копыле [15, С.40].

Неудивительно, поэтому, что Дели-султан поддержал мятеж крымских мурз против Сеадет-Гирея, выступив затем и против другого своего дяди — Менгли-Гирея II (1724–1730), уже назначенного ханом из Стамбула [15, С.41]. Отметим, что и на этот раз мятежный султан решил привлечь калмыков для борьбы с новым крымским ханом. Он попросил военной помощи у Дондук-Омбо, Дондук-Даши и ханши Дармы-Балы. И вновь ногайцы, как и в 1717 г., становятся разменной картой в планах Бахты-Гирея — он обещает калмыкам вернуть оставшуюся у него часть едисанцев и джембуйлуковцев [15, С.41]. Спасаясь от ареста, мятежный Джан-Темир Ширинский бежал в январе 1725 г. на Кубань к Бахты-Гирею, куда вскоре выступил и сам хан. Объединенное войско сепаратистов было разбито — с остатками войска Джан-Темир и султан бежали в Малую Кабарду [15, С.42]. Интересно при этом отметить, что российские власти пытались тогда играть на противоречиях в доме Гиреев, раздувая амбиции претендентов на ханський престол и, в случае неудачи, гарантируя мятежникам предоставление политического убежища в России.

Несколько «неожиданное» свидетельство о Девлет-Гирее II, как человеке, ставшем ханом после Сеадет-Гирея, находим в статье Р.З. Фидаровой [39, С.40]. Исходя из различных вариантов описания событий, последовавших за изгнанием из Крыма Сеадет-Гирея, ханом становится тогда Менгли-Гирей (1724–1730 гг.). Но исследователь ссылается на документы Архива внешней политики Российской империи, согласно которым именно с Девлет-Гиреем II, выступившем в качестве хана, заключает союз лидер кашкатауской партии Большой Кабарды Аслан-бек Кайтукин, скрепив его браком одной из своих дочерей с младшим сыном хана, Арслан-Гиреем, и другой — с самим Бахты-Гиреем [39, С.40].

Крымские ханы старались как можно скорее переводить в Крым бежавших на Кубань во время калмыцкой усобицы ногайцев, дабы не допускать чрезмерного усиления Бахты-Гирея. Для их переправы в 1723 г. был направлен нурадин-султан с 5-тысячным войском. Переведение ногайцев сопровождалось вооруженными столкновениями, в которых погиб один из братьев Бахты-Гирея. Но крымцам удалось переправить через Тамань только ногайцев кипчакского эля и около тысячи едисанцев. От кипчаков отошли китаи, которые вместе с едисанцами и джембуйлуковцами в общем количестве до 10 тыс. кибиток откочевали к Азову. Таким образом, по сообщению астраханского губернатора Волынского, Бахты-Гирей остался в местечке Копыла «вне силы» [22, С.133]. В дальнейшем документы фиксируют пребывание Бахты-Гирея в Крыму, в ноябре 1724 г. — «в Вохнищах» — местности на речке Солгирь между Бахчисараем и Карасу-Базаром. Осенью 1724 г. на причерноморскую степь «с салтаном Бахтигереем прешло нагайцев тысяч с семь с женами и детьми» [43, С.1110]. Побеги ногайцев от калмыков продолжались и в 1725 г. [23, С.25].

В начале 1726 г. Дели-султан вновь вступает в борьбу за власть на Кубани, прибегнув к помощи все тех же калмыков. Оппозиционно настроенные к Церен-Дондуку калмыцкие тайши находили прибежище на Кубани, откуда вместе с ногайцми Бахты-Гирея нападали на турецкие владения, и укрывались от преследования пограничной турецко-крымской администрации в российских владениях. Порта, рассматривая калмыков как подданных России, требовала от царского правительства усмирить бунтовщиков, угрожая вновь санкционировать татарские набеги. Русско-турецкий договор, заключенный в Стамбуле в ноябре 1720 г., зафиксировал обязательство России наказывать калмыков, если они будут продолжать нападения на Крым, ногайцев и черкесов [41, С.199]. Но и Россия была встревожена затянувшейся нестабильностью на Кубани, из-за которой осложнялся контроль за южными границами, и куда постоянно откочевывали подвластные ей кочевники. Летом 1727 г. для переговоров с Бахты-Гиреем командирован подполковник Беклемишева, имевший поручение склонить кубанского бунтовщика к союзу с Россией, пообещав ему военную помощь в борьбе за крымский престол. В противном случае русскому агенту было предписано найти способ лишить его жизни. Впрочем, ни с тем, ни с другим заданием Беклемишев не справился [29, С.27–29].

В то же время подвластные Церен-Дондуку тайши стали готовить поход на Кубань, чтобы вернуть едисанцев и джембуйлуковцев в свои кочевища. Русское правительство, связанное мирным договором с Портой, прислало к ним полковника И. И. Бахметева, чтобы отговорить их от подобного намерения. Кроме того, он также имел дополнительное поручение устранить Бахты-Гирея. С таким же поручением прибыл на Дон и генерал-майор Тараканов, который действовал через донских казаков и донских калмыков. Не менее России в устранении Бахты-Гирея была заинтересована и Турция, которой он также доставлял немало хлопот, включая аспект его крепкого союза с частью калмыков, сохранявшийся даже в конце 1720-х гг. [41, С.202].

Но все попытки устранить Бахты-Гирея оказались тщетны, поскольку калмыцкие тайши, в том числе и Церен-Дондук, были заинтересованы в сохранении нестабильности на Кубани — это позволяло им безнаказанно грабить российско-турецкое порубежье, прибегая к услугам Бахты-Гирея [29, С.204–205; 227–229]. Наместник Калмыцкого ханства Церен-Дондук принял его предложение напасть на Кубань, однако поход сорвался — спасаясь от преследования Салат-Гиреем, Бахты-Гирей бежал в Абазинские горы. Примечательно, что калмыки не смогли договориться с Салат-Гиреем, который не принял их условий о возвращении на Волгу едисанцев и джембуйлуковцев. Летом 1726 г. Бахты-Гирей вышел из Абазинских гор к реке Кок-Айгор и направился к Волге на соединение с калмиками [15, С.43–44]. Эта весть встревожила Салат-Гирея, направившего послов в калмыцкие улусы. В очередной раз поддерживаемый калмыками, Бахты-Гирей вскоре напал на Азов, предложив при этом Салат-Гирею заключить мир. Но Салат-Гирей решил покончить с Бахты-Гиреем. В марте 1727 г. Салат-Гирей выступил с походом на калмыков, который в итоге провалился. Вскоре после этого султан Бахты-Гирей «добровольно» взял на себя обязательства по охране границы России от набегов кубанцев [15, С.47].

Уже в 1728 г., заручившись поддержкой кочевавших на Кубани ногайцев, в частности едисанцев, Дели-султан заключил своеобразный договор с кубанским сераскером Салат-Гиреем о том, чтоб «одному противу другаго не воевать». Однако при этом Бахты-Гирей настраивал калмыков против крымского сераскера (в документах, приводимых В. В. Батыровым, Салат-Гирей назван нурадином), уговаривая их вернуться, что вскоре и произошло — «и тако они владельцы с ним утвердяся присягами возвратились к своим улусам, а при нем Бакты-гирее оставили Яманова родственника зайсанга Череня Отхаева (который и прежде бывал при нем)» [38, С.36].

Весной (в апреле?) 1728 г. калмыки вновь поддержали Бахты-Гирея, который выступил в поход на Кубань. Но туркам удалось опередить приход Дели-султана и калмыков и вовремя перевести едисанцев и джембулуковцев «через Крым… в Белогородскую орду, дабы их калмыки не взяли к себе по прежнему на Волгу или б они собою к ним не ушли» [3, Л.5 об.; 29, С.204–205, 229]. Единственной опорой Бахты-Гирея оказались некоторые мурзы Кубанской орды. По версии Василия Бакунина, впоследствии Дели-султан сблизился с кабардинским владельцем А. Кайтукином (лидером кашкатауской «партии» князей Большой Кабарды), хотя, если вновь обратиться к данным Р. З. Фидаровой, еще в 1724 г. Бахты-Гирей становится его зятем. Во время общего с ним похода против баксанских кабардинцев в 1729 г. Бахты-Гирей погиб [29, С.231–232]. Лишний раз подчеркнем, что «многоугольник» отношений погибшего султана затрагивал многих исторических акторов: оказывается, что перед этим походом на Кабарду его тесть, Аслан-бек Кайтукин, бежал в Крым к новому крымскому хану Менгли-Гирею, и уже при поддержке крымских войск в Кабарду вторглись войска Дели-султана и его брата — кубанского сераскера Имеат-Гирея [12, С.200].

Мы склоняемся к мысли, что именно калмыки (хотя российские власти запрещали, как указывает А. В. Цюрюмов, наместнику Церен-Дондуку поддерживать Бахты-Гирея) определили последний крупный успех Бахты-Гирея на пути к овладению Кубанью, хотя немало пострадали при этом сами [41, С.203]. В доношении князя М. Голицына в Военную коллегию прямо писалось: «…калмыцкие владельцы ходили на Кубань с Бакты-Гиреем Дели Султаном и тамо его оставили, а Салат-Гирея с Кубани отогнали…» [38, С.38], то есть вероятгно, что противник Дели-султана бежал в горы, в Черкесию. Сераскерское войско тогда состояло из черкесов, едисанцев и запорожцев — «всего тысяч с десять», к которым еще присоединился «и вора Игнатки Некрасова сын Мишка с донскими воровским казаками во шти… стах человеках» [38, С.38]. Не менее важно подчеркнуть, что этот успех определил факт примирения хана Менгли-Гирея с Бахты-Гирем [41, С.203], хотя известно, что они являлись врагами — ведь после утверждения этого хана на престоле в 1724 г. Дели-султан решил продолжить борьбу против него.

Переменчивая фортуна, однако, отвернулась от самого Бахты-Гирея в том же 1728 г. — и теперь уже он вынужден вскоре после описанных выше событий бежать в горы с шестью воинами [38, С.39]. Впрочем, какое-то время после победы над Салат-Гиреем он, по данным В. В. Батырова, оставался в Копыле со своим тестем Азамат-Мурзою и отрядом, состоящим из 1 тыс. калмыков [15, С.50]. Интересно в будущем сравнить эти сведения с источниками Р. З. Фидаровой, согласно которым (см. выше) тестем султана в 1724 г. являлся кабардинский князь А. Кайтукин. Нельзя ли в таком случае осторожно предположить, что у Бахты-Гирея было несколько жен?

Не менее интересно будет подвести черту под изучением вопроса о месте и обстоятельствах гибели Бахты-Гирея, поскольку здесь присутствуют две версии — «кабардинская» и «черкесская» (точнее, «темиргоевская»). О содержании первой говорилось выше; что касается черкесского «следа», то об убийстве султана черкесами писал В. Д. Смирнов [38, С.45], а также имеется документальное свидетельство, о том, что весной 1729 г. с небольшим отрядом Бахты-Гирей отправился к темиргоевцам — «для взятья от них обыкновенной дани, которые-де черкесы давали ему… в дань тысячу ясырей». Но находившийся в Черкесии Дели-султан, по-видимому, переоценил силу своего авторитета. Ночью черкесы напали на его лагерь и убили вместе с братом, кубанским сераскером [38, С.49]. Это событие встревожило азовского пашу, который отправил миссию в Черкесию. Посланцы подтвердили гибель обоих султанов, узнав, в частности, что их тела копыльские татары взялись доставить «для ведома в Крым»; а паша решил об этом убийстве объявить всенародно.

Потомки Бахты-Гирея успешно интегрировалось в пространство местных элит Прикубанья. Его сын, Сеадет-Гирей, несколько раз становился сераскером, в этой должности он фигурирует в документах 1740–1750-х гг., а в 1758 г. он попытался воспользоваться восстанием кубанских ногайцев, в очередной раз задавшись целью занять должность кубанского сераскера [4, С.304–305].

В заключение можно сказать: на протяжении практически всей первой трети XVIII в. Бахты-Гирей своей деятельностью негативно влиял на становление линейных границ в Кубанском регионе, возвращая им характеристики пространства фронтирного [33, С.199], проницаемого с обеих сторон Большой Границы, — пространства, которое наполняли пограничные общества, противодействующие стремлению империй (гинтерланда) унифицировать структуру порубежья, привести ее в соответствие с общеимперской структурой. Калмыки и ногайцы — важнейшие из составных частей этого наполнения — в первой трети XVIII в. могли с максимальной полнотой реализовать традиционный тип отношений, сложившийся между кочевническими обществами и земледельческой ойкуменой, не иначе, как оказавшись на Кубани, и так или иначе будучи связанными с кубанским Дели-султаном. Именно он служит ярчайшей персонификацией фронтирных элит, противостоящих имперской унификации.

Безусловно, спектр мотиваций фронтирных обществ противоречил логике имперского продвижения как России на Юг, так и Османской империи, отчаянно пытавшейся сохранить statusquo и все более отчетливо понимавшей, что Крымское ханство уже перманентно выступает в роли фактора дестабилизации ее (империи) положения на внешнеполитической арене. По аналогии с мыслью А. Рибера, подчеркнем [33, С.200], что концепция и эволюция линейных границ всегда играли важную роль в создании идеологий и институциональных структур, т. е. внутренних измерений государства. А поскольку способность империй управлять своими границами является одним из факторов их (империй) долговечности [33, С.54 и др.], то совершенно очевидна масштабность тех угроз, которые несла обеим империям деятельность Бахты-Гирея по выстраиванию собственной схемы отношений с кочевыми народами Кубани, Поволжья — не видевшими для себя особой проблемы в пересечении как линейного, так и фронтирного пространства на всей обширной территории Причерноморской степи и Кавказского узла. Поэтому не менее логично, чем полагание В. В. Батырова о символических основах поддержки калмыками Бахты-Гирея [15, С.50], считать, что в основе «кубанского вектора» калмыцко-ногайских отношений лежала попытка отстраниться от наступления земледельческой ойкумены, сопряженной с тенденциями имперской унификации, найти в формирующемся пространстве линейной границы остаточный, «фронтирный» сегмент, где было бы возможно это отстранение.

Источники и литература:

1. Архив внешней политики Российской империи (далее — АВПРИ). Ф. 119. «Калмыцкие дела». Оп. 1. Д. 14. 1722 г.
2. АВПРИ. Ф. 127. Оп. 1. Д. 1. 1742 г.
3. АВПРИ. Ф. 127. «Ногайские дела». Оп. 1. Д. 1. 1754 г.
4. Канцелярія Новосербського корпусу / Упорядники В. Мільчев, О. Посунько. // Джерела з історії Південної України. — Т. 7. — Запоріжжя, 2005.
5. Российский государственный архив древних актов (далее — РГАДА). Ф. 177. Оп. 1. Д. 101 в. 1736 г.
6. РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. Д. 4. 1717 г.
7. РГАДА. Ф. 112. «Дела едисанских татар». Оп. 1. Д. 1. 1687 г.
8. РГАДА. Ф. 112. «Дела едисанских татар». Оп. 1. Д. 2. 1697 г.
9. РГАДА. Ф. 120. «Кубанские дела». Оп. 1. Д. 1. 1704 г.
10. Государственный архив Ростовской области (далее — ГАРО). Ф. 55. Оп. 1. Д. 1471.
11. ГАРО. Ф. 55. Оп. 1. Д. 1473.
12. Адыгская (Черкесская) энциклопедия. / Гл. ред. проф. М. А. Кумахов. — М., 2006.
13. Акты, относящиеся к истории Войска Донского, собранные генерал-майором А. А. Лишиным. — Новочеркасск, 1891. — Т.1.
14. Батмаев М. М. Внутренняя обстановка в Калмыцком ханстве в конце XVII века // Из истории докапиталистических и капиталистических отношений в Калмыкии. Элиста: Калмыцкий НИИ ЯЛИ, 1977. С. 34-53.
15. Батыров В. В. Кубанский правитель Бахты-Гирей Салтан во взаимоотношениях с Калмыцким и Крымским ханствами // Сарепта: Историко-этнографический вестник. Волгоград, 2006.
16. Бранденург Н. Кубанский поход 1711 года // Военный сборник. Кн. 3. Март. 1867. С.Пб. С. 29–41 (отделение ІІ).
17. Гераклитов А.А. История Саратовского края в XVI–XVII вв. Саратов, 1923.
18. Замятин Д. Н. Русские в Центральной Азии во второй половине ХІХ века: стратегии репрезентации и интерпретации историко-географических образов границ // Восток. Афро-азиатские общества: история и современность. — М.: Наука, 2002. № 1. С. 43-63.
19. Кабардино-русские отношения в XVI–XVIII вв.: Документы и материалы в двух томах. Т. ІІ. М.: Изд.-во АН СССР, 1957.
20. Кирилов И. К. Цветущее состояние Всероссийского государства. М.: Наука, 1977.
21. Кордони Війська Запорозького та діяльність російсько-турецької межової комісії 1705 р. (за документами РДАДА) / Упорядник В. Мільчев. — Запоріжжя: Вид.-во ВАТ «Мотор Січ», 2004.
22. Кочекаев Б.-А. Б. Ногайско-русские отношения в XV–XVIII вв. Алма-Ата: Наука, 1988.
23. Курбанов А. В. Ставропольские туркмены: Историко-этнографические очерки. СПб.: Изд. отд. Языкового центра СПбГУ, 1995.
24. Лэн-Пуль С. Мусульманские династии. М., 2004.
25. Мейер М. С. Османская империя в XVIII веке. Черты структурного кризиса. М.: Наука, 1991. 220 с.
26. Миллер А. И. Империя Романовых и национализм: Эссе по методологии исторического исследования. М., 2006.
27. Новосельский А. А. Борьба Московського государства с татарами в первой половине XVII в. М.–Л.: Изд-во АН СССР, 1948.
28. Олейников Д. И. Теория контактных зон и диалога культур применительно к продвижению России на Северный Кавказ в 1810-1860-е гг. // Actio nova. — М.: Глобус, 2000. С. 315-337.
29. Описание калмыцких народов, а особливо из них Торгаутского и поступок их ханов и владельцов, сочиненое статским советником Васильем Бакуниным, 1761 года // Красный архив. Исторический журнал. — М.: Соцэкгиз, 1939. — Т. 3 (94).
30. Орешкова С. Ф. Русско-турецкие отношения в начале XVIII века. — М.: Наука, 1971.
31. Перетяткович Е. И. Поволжье в XVII и начале XVIII в. Очерки из истории колонизации Низовья // Записки императорского Новороссийского университета. Одесса, 1882. Т. 34. — Отделение ІІІ.
32. Полное собрание законов Российской империи. Собрание 1. СПб., 1830. Т. 4. 1700–1712 гг.
33. Рибер А. Меняющиеся концепции и конструкции фронтира: сравнительно-исторический подход // Новая имперская история постсоветского пространства Сб. ст (Б-ка ж-ла «Ab imperio»). Казань, 2004.
34. Сень Д. В. «Войско Кубанское Игнатово Кавказское»: исторические пути казаков-некрасовцев (1708 г. — конец 1920-х гг.). — Краснодар, 2002. — Изд. 2-е, испр. и доп.
35. Смирнов В. Крымское ханство под верховенством Отоманской Порты в XVIII в. до присоединения его к России // ЗООИД. Т. 15. Одесса, 1889.
36. Смирнов В. Д. Крымское ханство под верховенством Оттоманской Порты в XVIII в. до присоединения его к России / Отв. ред. С. Ф. Орешкова. М., 2005.
37. Тепкеев В. Т. Калмыцко-крымские отношения в период с 1710 по 1715 гг. // Итоги XXXVII Международного конгресса востоковедов (ICANAS-2004) и перспективы развития востоковедения в астраханском крае: Расширенное заседание Совета по научной работе Астраханской областной б-ки им. Н.К. Крупской 27 сентября 2004 г. — Астраханское востоковедение / Отв. ред. А.Н. Родин. — Астрахань, 2006. Вып. 1.
38. Фелицын Е. Д. Сборник архивных документов, относящихся к истории Кубанского казачьяго войска и Кубанской области. Екатеринодар, 1904. Т.1.
39. Фидарова Р. З. Противоборство княжеских коалиций в Кабарде и роль внешних факторов в его обострении (1720–1725) // Исторический вестник. — Нальчик, 2007. Вып. 5.
40. Щеглов И.Л. Трухмены и ногайцы Ставропольской губернии. Материалы по изследованию полевого и скотоводческого хозяйства в Трухменской и Ачикулакской степи. Т. 1. Бюджеты трухмен и ногайцев. — Ставрополь, 1910.
41. Цюрюмов А. В. Калмыцкое ханство в составе России: проблемы политических взаимоотношений. Элиста, 2007.
42. Цюрюмов А. В., Батыров В. В. Калмыцкое ханство в российско-крымских отношениях (XVIII в.). Элиста, 2006
43. Эварницкий Д. И. Источники для истории запорожских козаков. Владимир, 1903. Т. 2.
44. Howorth Henry H. History of the Mongols from the 9th to the 19th century. Part II. The so-called Tartars of Russia and Central Asia. — Division I. London: Green and Co, 1880.

Данные об авторах:

1. Грибовский Владислав Владимирович, кандидат исторических наук, исполнительный директор Института общественных исследований, г. Днепропетровск, Украина.

Эл. адрес: isrd@ukr.net
Тел. моб.: (096) 125-08-25

2. Сень Дмитрий Владимирович, кандидат исторических наук, заместитель директора Краснодарского государственного историко-археологического музея-заповедника им. Е. Д. Фелицына, г. Краснодар.