Военные будни ПЛЕН ПОД ИЛОВАЙСКОМ ГЛАЗАМИ СОЛДАТА

Ирина Рева

         «О, призраки!» – махали нам в Черкасском знакомые ребята, когда мы вернулись из российского плена под Иловайском, – рассказывает сержант Геннадий Ефремов из 93 мехбригады. – Живыми нас оттуда уже не ждали». Его призвали на службу 2 апреля по мобилизации. В связи с инвалидностью Геннадий был признан частично годным и должен был при штабе заниматься «поднятием» (то есть расконсервацией) и ремонтом боевой техники – согласно своей специальности. Но, подумав, мужчина решил ехать в зону АТО, потому что чувствовал ответственность за жизни молодых ребят, которых отправляли туда.

«Я там был самый старший (49 лет), хлопци меня называли «Дед». Еще до травмы я не раз призывался на военную переподготовку и имел хоть какой-то опыт, а они – совсем молодые-зеленые», – объясняет свой выбор Геннадий. Маме сказал, что его отправляют на блок-пост в Бердянск. Временами звонил, рассказывал, что они купаются в море, хотя погода у них там не очень хорошая – дождь и град. О том, какой это был «град», узнала 1 сентября, когда сын вернулся домой с рукой на перевязи.

«Часа четыре утра. Стоим с пацаном на посту. Светает. На небе появилась падающая звезда. Одна, вторая, третья, четвертая… Красиво… – с убийственной самоиронией Геннадий описывает «эстетику» войны. – Мы даже не врубились, что это. А потом слышим звук «у-у-у-у» и до нас доходит: «Ложись! Град!!!» Как начало нас обсыпать…» «Град» – это снаряд, который, приближаясь к цели, рассыпается на множество частиц и поражает все, что оказывается внизу.

Война постепенно ломала привычный образ жизни мобилизованных солдат. «Мы перестали чистить обувь, готовить еду и купаться. Решили, что это – плохая примета. Почистили берцы – окружение. Повар начал борщ варить – ах, какой борщ! – окружение. Пошел в летний душ купаться – нападение», – описывает военные будни Геннадий.

– А где вы купались?

– Да на самом деле нигде. Неподалеку возле нашей позиции был поселок, который люди оставили, спасаясь от войны. И на одном участке был летний душ, мы туда воды из колодца наносили, она за день на солнце нагрелась…

– И часто вы наведывались на заброшенные участки?

– Я знаю, что вы имеете ввиду. Нет, мародерством мы не занимались. Но мы заходили в каждый дом с автоматом наперевес, заглядывали в каждую комнату и забирали все оружие, включая ножи, и все средства связи – мобилки, ноутбуки и т.п., все что противник мог использовать против нас. Это вынужденная мера, называется «зачистка» территории. Не имея уверенности, что из соседнего дома кто-нибудь не откроет по нас стрельбу, мы не можем рыть окопы, укрепляться, ставить боевую технику. Кроме еды мы ничего для себя там не брали.

– Армия не обеспечила вас провиантом?

– Обеспечить-то обеспечила – каши, макароны, консервы. Но, полежав немного при 40 градусной жаре, консервы вздуваются и становятся несъедобными. Двое моих парней попробовали их есть. С последствиями. Гуманитарная помощь к нам на передовую не доезжала. В общем, мы частично были на подножном корму: по нас минометы бьют, а мы картошку на огороде копаем… Сигареты мы делали сами. У нас один парнишка искал на огородах табак-самосад, который мы сушили и курили.

– Расскажите про плен. Как вас захватили?

– Дело было так. Мы стояли в Грабском, под Иловайском. Прикрывали дорогу, по которой в Иловайск вошли ребята из нашей сводной роты и батальона «Донбасс». Немного дальше за нами, за переездом, стояли наши минометчики. Нас там «сепараторы» ежедневно обстреливали – АГС (автоматический гранатомет), миномет, «Град». С обстрела у нас начиналось «Доброе утро!», последние падающие мины желали нам «Спокойной ночи». В один прекрасный день на нас двинули три танка, а у нас 13 человек в окопе и из своей техники только одно БМП. Они не знали, что нас там горстка людей, думали больше, потому что уже один раз попробовали к нам рыпнуться, а мы такой огонь открыли…

– С перепугу?

– Нет, с перепугу так не получится. Жить хотелось, вот мы и постарались… Но против трех танков мы уже сделать ничего не могли. Решили отступать на БМП, но наша боевая машина получила снаряд в бок и потеряла управление. Мы выскочили и «зеленкой», огородами побежали искать своих. А россияне наше БМП взорвали, еще и на камеру снимали как «выкуривают хохлов», потом выложили этот ролик в Интернет.

– Страшно было?

– Страшно, конечно, страшно. Убегали огородами. С разгону заскочили в какое-то болото, еле вышли… С оружием, в брониках… Представьте, бежим, прячемся, а рядом бежит человек и уже вслух представляет, как нас здесь положат. Что-то вежливо втолковывать ему в таком состоянии бесполезно. Я пообещал, что, если будет ныть, прямо сейчас ему лицо набью. Подействовало. Благодарил меня потом за «вразумление», когда мы все благополучно добрались к своим.

– И как вас приняли?

– Полковник отругал нас, что оставили позицию и снова привезли нас на то же место. У меня после всех этих событий сердечко прихватило, и меня отправили в госпиталь. Из полевого госпиталя вывозили тяжело раненных на «Камазе». Меня и еще одного парня, который был ранен в руку, но мог держать автомат, попросили сопровождать их. По дороге нас обстреляли из миномета. Это было на развилке возле Краснопартизанска. Водитель, уходя из-под обстрела, повернул не налево, куда отправилась часть нашей военной колонны и генерал, а направо. И в этом была наша ошибка. Из минометов нас начали обстреливать с двух сторон. Мы свернули к поселку, нашли безопасный подвал и спустили туда раненных. Спрятались за БМП из той части колонны, которая поехала за нами. Отстреливаемся. Бой был кошмарный. Сначала наши даже сумели «отжать» у россиян два танка и БРДМ. Правда, ни наводчика, ни заряжальщика у нас к ним не было.

– В этом бою вы получили ранение?

– Да. Разорвалась мина, меня с парнем, который был рядом, взрывной волной отнесло метров на пять. У него все ноги в черных точках – осколки от мины. У меня в руке, я думал, тоже осколок застрял, но потом оказалось – пуля. Я спустился в подвал к раненным и медсестра Катя сделала мне укол. Хороший укол! Боль осталась, но в голове такое начало твориться, что боль отошла как-бы на второй план… Через время в подвал забегает какой-то мужик и говорит, что россияне нам дают коридор. Только выйти к ним нужно без оружия и сдаться в плен. А у нас на тот момент уже не было ни чем стрелять, ни гранат. Я утопил свой автомат в колодце и выхожу. А их вояка орет: «Руки вверх! Руки вверх!» И матом кроет. Я одну руку поднял, а вторая плетью висит. Они нас посадили возле своих танков. Сидим.

– А что с раненными?

– Я бы и раненных с собой забрал, если бы здоровый был и при памяти. Но тут медсестра вскакивает: «Нужно раненных вытаскивать!» Россиянин, помялся и спрашивает: «А много их там?» Она: «Человек пятнадцать». Он тогда собрал команду из пленных, их повели в поселок, принесли раненных. Укрыли, чтобы не замерзли. И, наверное, часов 5 ждали в поле, пока за ними приедет машина. «Камаз» приехал, лежачих погрузили и увезли. Куда – мы не знаем. Думаю, в Ростовскую область.

Потом подъехал второй «Камаз». Нас, легких 300-х, сразу загрузили туда, вперед. Нас посадили, с нами еще было четверо на носилках. Всех остальных пленных, человек 100, запихнули в тот же «Камаз» стоя и куда-то повезли. Долго везли. Пока доехали из четырех 300-х уже два 200-х. Выгрузили нас где-то в поле. Сначала кушать не давали. Повели на одно поле – мужики кукурузы наламали. Повели на другое – арбузов набрали, чтобы и попить, и пожрать. А потом стали пайки выдавать. Сначала один на 15 человек. Потом – больше. Когда домой отправляли – каждому по российскому пайку.

– Вот вы говорите «россияне». А как вы определили, что это были российские военные?

– А там определять нечего. Никто не прятался. И форма, и техника их. И командование у них немного по-другому поставлено. И сами они признавались: «мы – русские». Единственное, что они хитро сделали, это начали прятать свою технику, когда Красный крест должен был приехать и забрать нас. Колонна БМД куда-то поехала. Танки исчезли. Россияне сделали вид, что грузятся и уходят. Цирк.

Как они относились к вам, пленным?

– В основном, нормально. Не было такого, чтобы кричали «твари» или ногами били. Есть там ребята неплохие. Хоть мы с ними утром друг дружку из танков и БМП долбили, но им по большому счету до нас нет дела. Они – солдаты. Работа у них такая – стрелять, в кого скажут. Хотя в каждой армии есть выродки. Было несколько человек, которые все время гундосили: «Та мы вас постреляем, бандеры…» А я и молчу, что я родился, вообще-то, в Московской области, Раменский район, деревня Захарово. А то, думаю, расстреляют как предателя.

– А что – могли?

– У них такие странные мысли в голове. Они считают, что это мы захватчики, а не они. Они нас спрашивали, и это не один раз было: «Ну чего вам не сиделось дома, чего вы сюда пришли?» Хотя на самом деле это как раз мы дома, а они пришли… А представляете, стоит «чех» (мы так чеченцев называем), помотал головой и выдает с характерным таким акцентом: «Ты чего пришел на нашу землю, да-а?» Был там один молодой парень, россиянин, сидел-сидел, а потом поднялся и говорит: «Я, честно говоря, не понимаю ситуацию. Нам утром сказали: «Вы едете защищать границу». Но не сказали, где граница…» И это он говорит, стоя у нас под Иловайском…

– Там были и чеченцы?

– Да, это реально – звери. На глазах моих людей «донбассовцев» избивали. Россияне отдали «чехам» 15 наших пацанов. Если бы я к «чехам» попал, я бы взорвал себя вместе с раненными, – у меня для такого случая «лимонка» с собой была.

– Продержав пять дней в плену, вас отпустили? Наверное, обменяв на своих?

Да. Но отпустили только армейцев, а всех ребят из батальона «Донбасс», которые попались вместе с нами, даже раненных, оставили. Мы смогли забрать лишь трех девчат из «Донбасса», двух разведчиц и медсестру, сказав, что это наши. Ротный сам приехал за нами на «Урале». Говорит: «Лучше я вас заберу, чем вы будете ждать, пока организуют отправку». И мы ночью на скорости 100 км в час, без фар, чтобы труднее было в нас попасть, примчались в Черкасское… Здравствуйте, «призраки» явились! Нас опустили на 10 дней по домам – на отдых. И вот теперь мы сидим и думаем, что нам будет за то, что оружие потеряли, сдались в плен…

Геннадий отвернулся к окну. Курит. Я размышляю об услышанном. Мы знаем, что во время Второй мировой советские граждане, побывавшие в плену, считались предателями. И мы осуждаем Сталина за это. Будем надеяться, что сейчас у нас другие времена. Постоянно ведется работа по обмену пленными. По телевизору показывают, как вышедших из «котла», встречают друзья и родные – как героев. Да ведь они и есть герои. Большинство солдат, которые воюют в АТО – мобилизированные. То есть люди, которые привыкли жить в совершенно других условиях, но они взяли в руки оружие и защищают свою землю, живут в окопах без душа и телевизора, спят на земле, попадают под обстрелы, получают ранения… Это ли не подвиг для мирного человека?

– Геннадий, есть у вас какие-нибудь планы на эти 10 дней?

– Да, какие планы? Как зарплату дадут, поедем проведать своих боевых товарищей… на кладбище. Потом матерей их проведаем, спасибо скажем за то, что вырастили героев. А через десять дней все вернемся назад, в Черкасское.

– Вы так уверенно говорите «все вернемся». Неужели после пережитого не будет дезертиров?

Из нашей роты не будет. Когда месяцами в одном окопе с людьми сидишь, а по вас бьют «Грады», на головы сыплются мины, вас пробуют взять в окружение, то начинаешь чувствовать их родными братьями. Вырабатывается чувство плеча.

Геннадий загадочно улыбается и пытается здоровой рукой поднять рукав футболки. Я помогаю ему и вижу татуировку с трезубцем и надписью: «З нами Бог і Україна».

– Это Игорь Емельяненко делал, – тихо говорит Геннадий, глядя в окно. – Наш первый 200-й…

В одном из интервъю днепропетровский психотерапевт А.Федорец обратил внимание на изменение мировосприятия людей во время Майдана-2004, Евромайдана и нынешней «гибридной войны». Мир как-бы раскололся надвое: «свои»-«чужие», «друзья»-«враги», «кто не с нами, тот против нас…». Эмоциональные телесюжеты многократно усиливают черно-белый эффект. Часть населения перестала видеть полутона, игнорируются очевидные факты, отрицается возможность неоднозначной трактовки событий. Психоаналитик М.Кляйн называет это состояние сознания «шизо-параноидная позиция». Выйти из него, в частности, можно в процессе живого общения с очевидцами, с участниками событий, которые сумели сохранить критичность мышления.